Наступает рассвет, а я так и не двигаюсь с места. Одеяло и меха отчего-то кажутся невероятно тяжелыми, придавливая меня к кровати свинцовой тяжестью. Воспоминания о прошлой ночи до сих пор не отпускают, как и Руван, рука которого покоится у меня на животе. Судя по размеренному дыханию, он еще спит. Осторожно повернувшись, чтобы его не потревожить, я любуюсь его лицом в свете раннего утра – как и тогда, в заброшенной спальне. Но сейчас, находясь гораздо ближе, могу рассмотреть мягкий изгиб губ и длинные ресницы, отбрасывающие тени ему на щеки. У меня вдруг возникает странное чувство, что я просыпаюсь так уже не в первый раз… Может, дело в сне?
Однако все попытки вспомнить подробности оканчиваются лишь вспышками боли. Не из-за какой-то физической травмы, нет. Просто мой разум со всей жестокостью пытается блокировать воспоминания. Тело покрывается липким потом. Я начинаю дрожать от холода. В душу постепенно закрадывается стыд.
Что я наделала? Мне не положено здесь быть. Мне запрещено оставаться наедине с мужчинами, а с ним в особенности. Я так и вижу разочарованный взгляд матери и ужас в глазах брата, почти слышу слова Дрю:
Мне нельзя здесь находиться. Я уже не в силах справиться с дыханием и в любой момент могу начать всхлипывать или даже расплакаться. И тогда он непременно проснется.
Каким-то образом мне удается выбраться из постели, не разбудив Рувана, и я возвращаюсь в гостиную. Однако он по-прежнему слишком близко. Я чувствую на коже его запах.
И сбегаю в единственное место, где всегда обретала равновесие – в кузницу.
К счастью, еще довольно рано, и я никого не встречаю по пути. Через несколько минут уже жарко пылает горн, в нем раскаляется металл. И я, бездумно выполняя знакомые действия, позволяю разуму отключиться.
Но передышка длится недолго. Вскоре в кузницу спускается Руван. Однако, даже ощутив его присутствие, я упорно работаю на наковальне. Он медленно подходит ближе, ожидая, пока я отложу в сторону молот и отправлю заготовку обратно в горн, и лишь тогда заговаривает:
– Что делаешь?
– Пока не знаю. – Слова выходят немного резкими, отрывистыми, и я тут же мысленно ругаю себя:
Чуть поколебавшись, Руван уточняет:
– С тобой все хорошо?
Я поворачиваюсь к нему и тут же жалею об этом. Я надеялась прочитать на его лице равнодушие, которое позволило бы избежать обсуждения того, что между нами произошло. Или, еще лучше, беспричинное чувство вины, порожденное с детства заложенными в нас принципами.
– Флориана? – Он делает шаг вперед.
Мне хочется заверить его, что все нормально, и попросить уйти. Прошлая ночь? Она для меня ничего не значила и больше никогда не повторится. Но я прекрасно понимаю, что это неправда. Ведь еще ни разу в жизни сердце не рвалось из груди так сильно, как рядом с ним. И как бы я ни старалась закрывать на это глаза и цепляться за угрызения совести, от подобных чувств не получится просто взять и отмахнуться. К тому же это будет несправедливо по отношению к Рувану.
– Я… нет, не все хорошо, – признаюсь я. Руван печально хмурится, в его глазах мелькает беспокойство. Я быстро качаю головой и, позабыв о работе, делаю шаг к нему. – Дело не в тебе. Ну, не совсем. Я сама хотела того, что случилось прошлой ночью, но… – Я опускаю взгляд на трещину в полу. – Я все еще не в силах до конца осознать, что мы больше, чем враги. Всякий раз рядом с тобой сердце начинает учащенно биться, и мне хочется тебя коснуться. Однако я почти слышу, как мама, брат, отец и все прочие деревенские жители ругают меня последними словами за то, что я добровольно нахожусь возле тебя и не проклинаю, как должна, твое имя.
– Все случилось слишком быстро, – тихо констатирует он.
– Я знала, что делаю, и не должна… не хочу этого стыдиться, – твердо говорю я.
– Хорошо. – Руван берет меня за руки. – Но мы уже обсуждали, что на принятие наших отношений потребуется время. Никто из нас не сможет просто отбросить всю прошлую жизнь. – Я чуть заметно киваю. – Поэтому давай не будем торопиться.
– Прости.
