Он не знал, как объяснить доктору Рокбелл, что для него значили эти часы. Как, наверное, для любого другого алхимика. Впрочем, как знать — вполне вероятно, что найди неизвестные ишвариты на аместрийце то, что говорило само за себя столь однозначно, помогли бы они ему? Или оставили бы умирать посреди выжженной беспощадным солнцем и не менее беспощадной войной пустыне? Или… Дальше он предпочитал не думать, хотя предательские мысли нет-нет, да неслись вперед неудержимым галопом. “Добили бы… — с горечью думал Джейсон. — как пить дать, добили бы…”
Судя по тому, что в госпитале стояла стеклянная звенящая тишина, которую лишь изредка нарушали стоны раненых, да свет вовсе не проникал в окна, на пустыню опустилась ночь. Джейсон лежал, прикрыв глаза — сон не шел. Он никак не мог забыть того, что сказала врач: его принесли сюда ишвариты. Его, аместрийского военного. Те, кого они безжалостно уничтожали, те, в ком их призывали не видеть людей — лишь врагов. И Джейсон ощущал дрожь от нестерпимого холода — но не холода жестокой восточной ночи. Холода, что шел изнутри, что Дефендер был не в силах побороть, плотнее укутавшись в траченное молью одеяло. Он уже ощущал, как стучат зубы. Сколько раз он видел, как другие алхимики вели в бой свои отряды, как отбивали нападение там, поодаль от дьявольского оврага, как они сминали линию обороны противника — и ишвариты падали, словно изломанные куклы, словно испорченные игрушки. А ведь они были людьми. Людьми, которым достало милосердия на то, чтобы донести его, израненного аместрийца, до места, где ему помогут, спасут его жизнь, жизнь, что означала смерть для таких, как они. В голове его роились мысли, одна причудливей другой, пока Джейсон, захваченный ими — в послеоперационном бреду ли, горячке — в плен, прежде, чем провалиться в тягомотную дрему, не пообещал себе. Того, что не факт, что смог бы когда-то исполнить, но к чему отныне стремился всем своим существом.
Зольф Кимбли — наконец-то! — вернулся к себе. И, вместе с тем, вернулся в строй — назавтра его направляли на очередную боевую операцию. Все его существо истосковалось по неповторимому запаху и, тем более, по звукам и дрожи земли. Ему чудилось, что в его взрывах было что-то мистериальное, теургическое — прямое обращение к самой сути земли и ее силам, нечто, что проникало глубоко в него и проистекало из него же, то, что вело к боли и через боль — к очищению, к эйфории катарсиса, к смеху сквозь слезы и благоговейному трепету души. Зольф вполголоса напевал что-то из того, что слышал на старых пластинках в доме матери, и радовался — как ребенок. Предвкушение поглотило его, приняло его тело в холодящие объятия, от которых по коже ползли мурашки, а волосы вставали дыбом. Он жаждал действий.
Увлеченный собственными переживаниями, Кимбли не сразу заметил, как полог его палатки отдернулся в сторону и блеклый холодный луч прожектора, освещавшего территорию алхимиков, разорвал бархат столь приятной его глазам темноты.
— Зольф… — на пороге палатки, мертвенно-бледная, стояла Джульетта Дуглас.
— Джульетта, — отозвался он с деланной мягкостью, — чему обязан?
Она запахнула полог палатки и по-прежнему стояла на пороге. И кусала губы — Кимбли был отчего-то уверен в этом.
— Джульетта, — терпеливо продолжил он. — Час поздний…
— Я знаю, — отрывисто бросила она. — Я по делу.
Он приподнял бровь, разом позабыв о том, что она не сможет увидеть его выражение лица.
— Зольф… — она порывисто прошла и села с ним рядом на угол спальника. — Я подумала… А если… Если мы завтра умрем?
Ее глаза влажно блестели в темноте. Зольф хмыкнул:
— Не исключено.
— Не шути так, пожалуйста, — она обняла себя руками за плечи. — Зольф…
Он терпеливо ждал: вступать в диалог не хотелось. Джульетта казалась ему до отказа набитой условностями и устаревшими нормами. На такую один раз посмотришь не так — будешь до конца дней обязан. Тем более, она уже помогла ему, когда его ранило осколками, и потом приходила в госпиталь справиться о состоянии. Говорить с ней было толком не о чем: как успел понять Зольф, ее интересы не находили ни малейшего отклика в его душе. Распространяться же о своих он тогда не стал. Впрочем, если разговаривать с ней еще как-то было можно, то молчать — и вовсе невыносимо.
Джульетта рвано вздохнула, встала и сбросила шинель — светлая ткань упала к ногам, смявшись и словно в одночасье потемнев.
— Зольф… — она неловко прикрывала тонкими руками девичью грудь, так неуместно белевшую мрамором кожи в бархатном полумраке.
— Уходи, — глухо отозвался он, не поднимая глаз.
— Почему?..
— Уходи, утром пожалеешь, — он усмехнулся.
— Не пожалею, — она упрямо мотнула головой — волосы рассыпались по плечам.
— Я предупредил, — Зольф пожал плечами.
