Помочь призраку тоже не получилось. Последняя надежда найти сестру Паши похоронена вместе с жертвами бомбардировки. Да еще и Игорь оказался мало того, что козлом, так еще и сыном Раисы Георгиевны. Что может быть хуже? Жизнь казалась чередой непрерывных страданий, ведущих в никуда. Никогда еще Настя не ощущала себя настолько одинокой и беспомощной.
Хотелось просто взять и прекратить все это. Она встала с постели, пошла к окну и раскрыла его настежь. Настю обдало вечерней прохладой и запахом сигарет, которые кто‐то курил под подъездом. Над домом поднимался малиновый закат, переходящий сначала в желтое, а потом синее небо.
С высоты третьего этажа хорошо было видно все, что происходит на земле. Было недостаточно высоко для того, чтобы нанести себе непоправимый ущерб и закончить свое существование. Она смотрела на проходящих внизу людей, на припаркованные машины и представляла, что было бы, решись она на непоправимое.
«Допустим, я выпрыгну. А что будет дальше? Могу просто остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь, быть прикованной к коляске или кровати. Ходить под себя или лежать овощем, не имея возможности даже говорить. Кто обо мне позаботится? Никто. А если я упаду на прохожего и искалечу жизнь еще и ему? Я упаду на асфальт, и мигом сбегутся школьники с телефонами, будут снимать мое искалеченное тело с открытыми переломами, чтобы потом выложить в интернет. Будут собирать миллионы просмотров, пока цензура не заблокирует этот ролик.
Бабули под подъездом будут обсуждать, что я всегда была странной, наркоманка, наверное. Поэтому и спрыгнула из окна – ломка была. Квартира достанется государству, здесь будет жить какая‐нибудь большая семья с тремя детьми и собаками. „Стрелу“ выкупят и сделают коптильню на месте склада брака. Паша останется заточен в месте, где коптят скумбрию. Так себе участь для духа, пережившего столько страданий. Его сестра, где бы она ни была, так и не узнает, что дух брата остался на земле ради нее. Борису придется искать нового агента на территорию.
Ну а я? Что будет со мной? Если на той стороне действительно взвешивают души, мою они оценят максимум на пять баллов из ста. Чего я добилась за жизнь? Ничего. Раскрыла я свой талант? Нет. Нашла свою любовь? Вряд ли. Может, помогла кому‐то? Нет же. Даже призраку не смогла помочь. И в другом перерождении стану каким‐нибудь бабуином на острове Мадагаскар, буду есть бананы и искать, с кем бы спариться. Или стану растением, буду расти из трещины в асфальте, пока меня не растопчет чья‐нибудь кроссовка.
И я больше никогда не увижу закат, не смогу прогуляться по берегу Минского моря, не съем миндальный круассан, не выпью ароматный кофе с высокой пенкой. Никогда больше не смогу взять в руки краски и нарисовать маяк среди волн. Больше не смогу смеяться до слез или плакать после трогательного фильма, не смогу испытывать радость, грусть, любовь, ненависть. Не смогу больше смотреть „Сверхъестественное“, поедая сырники, и мечтать прокатиться на Chevrolet Impala с Дином и Сэмом. Не смогу вспоминать о родителях, вдыхать запах маминых духов и смотреть в папин телескоп на кольца Сатурна. Я больше не смогу быть собой. Никогда».
По закатному небу непривычно низко пролетел самолет. Воздух сотрясался от вибрации и шума. Настя отошла от окна и села на пол, а затем растянулась на светлом ковре во весь рост. Она лежала неподвижно, в голове искрил белый шум, все мысли куда‐то улетучились. На глаза попалась книга Бернара Вербера, лежащая на стеклянном журнальном столике.
Та самая, которую прислал ей Андрей. В детстве у Насти с подругами была одна необычная игра: они брали книгу, задавали ей вопрос, говорили наугад номер страницы и строки снизу или сверху, а затем читали, что там написано. Это и было ответом на заданный вопрос. Настя решила проделать то же самое с «Танатонавтами».
«Что мне делать теперь? Как мне жить дальше? Страница двадцать, строка тринадцать сверху».
Она открыла на нужной странице. На тринадцатой строке сверху была всего одна фраза: «Секрет свободы, – любил говорить он, – это библиотека».
«Секрет свободы – это библиотека… Библиотека. Ну-ну. Я не смогла найти нужную Анну Николаевну по их данным. Не зря я наговорила гадостей о них Анне Фурсе».
Настя повертела в руках книгу. Та была матовая, с глянцевым покрытием на изображении девушки и пахла свежей печатью, а твердая обложка приятно лежала в руках.
«Но что, если после войны в архиве тоже все перепутали? Тогда была путаница и неразбериха. Что, если дату рождения Анны Николаевны записали неправильно? Скажем, перепутали месяц рождения или дату? Такое ведь запросто могло случиться. А сама она была слишком маленькая, чтобы заметить ошибку. Возможно, она забыла, в каком году родилась, и они записали примерно. Что, если попробовать поискать по более расширенным параметрам? Вариантов может быть бесконечно много, но попробовать все же стоит», – решила она.
Настя вскочила с ковра, взяла телефон и позвонила Андрею.
– Алло? – его голос был удивленным.
