Меня как будто ударила невидимая волна и чуть не пригвоздила к земле. Если сказать, что я был одновременно ошарашен, напуган и пристыжен, значит, ничего не сказать. Так я стоял и ничего не мог проговорить и даже сдвинуться с места. Иван Прохорович тоже не предпринимал больше никаких действий, видимо, давая мне прийти в себя. И когда я полностью пришёл-таки в себя, то всё то, что никак в моей голове найтись и проявиться не могло, вдруг всплыло. Вот откуда мне были знакомы черты этого человека — у моей родной тётки на стене висели две фотографии — моих дедушки и бабушки. Фотографии были плохого качества. Фотограф ёще тот, советского времени, с ними немало потрудился, увеличивая и ретушируя недостающие места. Но облик они передавали.
Взгляд его был таким же, как и на фотографии. Серьёзным и пристальным. Костюм чёрного цвета, похоже, из шерстяной ткани, с медными пуговицами. Светлая рубашка с тёмным галстуком, повязанным крупным узлом. Волосы с левым прямым пробором зачёсаны на бок.
Так мы стояли и разглядывали друг друга. Он ведь тоже, похоже, меня изучал. Пристально, надо сказать.
— Дедушка… Иван Прохорович! А ты как здесь оказался? — всё, что смог я из себя выдавить.
— Да вот, пришёл посмотреть, как вы тут пребываете. Я тут уже у Миши побывал. Правда, разговора не получилось. Не узнали меня его дети. Да и ладно! Живы, и слава Богу!
Теперь вот к старшей дочери пришёл. Может, тут меня узнают?
Я стоял и представлял, как двоюродный брат смотрел на деда, сам уже давно дедом ставший. А Нинка, человек впечатлительный, должна была совсем очуметь!
— Иван Прохорович! Я тебя узнаю. У вашей дочери фотографии висели. Вас и Анны Васильевны, жены вашей.
— Приятно слышать, внучок! — дед произнёс это слабым дрогнувшим голосом. Я обратил внимание, что как мы стояли в пяти метрах против друг друга, так и оставались стоять.
Никто даже не пытался приблизиться, пожать руки или обняться.
— Расскажи, внучок, каким ты ремеслом занимаешься? Как у вас тут в городе с работой?
Как резануло по воздуху слово ремесло. Такое, уже полузабытое. Последнее активное пользование его было, если мне память не изменяет, в 50–60 годах прошлого столетия. Вспомнились ремесленные училища. Что же деду в этом ключе ответить?
— Я, дедушка, на заводе работал. Обучен нескольким ремёслам. В наше время это называется профессией. А с работой сегодня тяжеловато… — проговорил я скороговоркой и тут же запнулся, понимая, что, возможно, ляпнул лишнего.
— А как же так-то? С работой-то? Ежели ремёслам обучен, внучок, так и легко должно быть! — проговорил Иван Прохорович, пристально смотря на меня.
Я стоял и думал, что можно ответить человеку из первой половины прошлого века. Что он может понять из моих рассуждений?
— Вот возьми меня. Всю жизнь при лошадях. Сапожницкое дело изучил. В революцию в коннице. Пришёл и, пожалуйста, а кооперативу сапожники и скорняки нужны. Конечно, тоже туговато было. Сначала НЭП. Знаешь, что это такое?
— Слышал. Экономическая политика. Когда можно было своё дело открывать. Артели.
— Вот, вот, — подхватил дед. Радостно так подхватил, осознавая, наверное, что на одной волне разговариваем. Я тоже старался держаться этого русла, вспоминая, чему меня в школе учили. Жаль, что планшет в этот раз не взял. Но кто же мог подумать, что именно сегодня он так понадобится!
— Долго НЭП не продержался. Приехал уполномоченный из района, и организовался колхоз. Я, как сознательный, первым вступил. Правда, отец мой, твой прадед, Прохор Иванович, не очень-то доволен был. Всё ворчал недовольно. А в колхозе, как и все. А ремесло — это была сильная поддержка.
Иван Прохорович замолчал. Повернув голову, он смотрел на вокзальные часы. Говорить что-то я не мог, понимая, что дед ещё не закончил свою мысль. Поэтому я тоже посмотрел на часы. Ого! А зелёные цифры как были в начале встречи, так и остались показывать время, когда мы встретились. Время замерло. Чудеса! Чтобы это означало?
— У нас в колхозе лён растили и дерево заготавливали. И всегда нужно было план перевыполнять. Перевыполняли. А в свободное время сапоги чинил. Да, а если было сырьё, дублёнку мог пошить, — продолжал Иван Прохорович, отвернувшись от часов. — А ты перевыполняешь, внучок?
Вопрос для меня стал неожиданностью и ввёл в замешательство. Я уже и забыл, что такое было. А дед смотрел на меня с надеждой подтверждения его слов. Я видел, как он ждёт этого. Но что я мог сказать своему деду? Что то, что они перевыполняли, рвали жилы, пупки — сгнило, растащено и разрушено в прах!? И страны, за которую они голову клали, уже нет! Ух! Что какие-то ушлые ребята решили, что всё, что строилось и собиралось, можно присвоить себе, а людей заставить и думать по своему разумению? Чувствую, что не смогу я этого сказать!
— Да, Иван Прохорович, перевыполняем и догоняем! — скривил я душой. — Так что, это, мы и не отстаём. Мы по всей стране в передовиках. Даже вот, пишут в СМИ, яиц в 1,3 раза больше получили, чем в прошлом году!
Сказав это, я сомкнул губы и стал ждать, чтобы ещё чего-нибудь не ляпнуть.
