— Ну, хорошо. Продолжим пугалки и боязки. Я, как часть терпеливого электората, устал уже слушать про наших бывших братьев, с которыми граничит моя страна. Я не понимаю, а если не понимаю, то боюсь, зачем мне нужно знать все тонкости их русофобской политики, когда в моей стране моря нерешенных проблем. На хрена мне в деталях описывать, куда поехал президент страны с окраины бывшей империи или что-то сказал, или что-то подумал? Зачем мне это знать? Тогда давайте, рассказывайте заодно в деталях о передвижениях президента Нигерии или Французской Гвианы.
Я боюсь нашего здравоохранения. Которое должно здоровье охранять. И охранять натурально, а не на лозунгах. Мне в аптеке, например, при покупке мази для коленок зачем-то предлагают купить лекарство от печени и какие-то витамины. В городе была старая поликлиника, ещё старой советской постройки. В несколько зданий. Самой поликлиники, трёх зданий стационаров, здания детского отделения и отделения молочной кухни. Всё это было сломано и сожжено за два дня под присмотром пожарных и, опять вот, полиции. Теперь на это месте — многоэтажка и роддом, который регулярно перепрофилируется в инфекционный центр. А поликлиника ютится в другой многоэтажке на первом этаже.
Я боюсь деятелей от превосходной нашей медицины. Во главу их деятельности поставлено не лечение, а профилактика. Дешёвые советские лекарства сняты с производства. Те, которые лечили. А в аптеках выдаются типа «похожие», но импортные с двумя, как минимум, нулями в ценниках.
Кубыриков замолчал. Он обвёл глазами друзей. Дмитрич, склонив на грудь голову, по-своему мониторил беседу. Попов, закрыв один глаз, взобравшись с ногами на диван, подложив под голову подушку, на боку, слушал его страшилки.
— Я вот что думаю, Михалыч, — наконец проговорил Юлий Сергеевич, — пора, видно, нам опять письмо открытое писать. Кто же правду, кроме нас троих, скажет главному начальнику? Я кино такое смотрел: мужик в тюрьму попал, и устроили его там в библиотеку. А в библиотеке всё старое-престарое. Одни пауки и паутина. И решил он попросить у властей денег, чтобы купить книг и пластинок. И стал он писать каждую неделю по письму куда нужно. И через несколько лет ему этих денег дали. Как тебе сюжет?
— Так это не у нас, Сергеевич. На гнилом западе. Здесь, в центре стабильности, десятки лет понадобятся, чтобы достучаться. И то, если будешь через день писать.
— Ужасный ты пессимист, Михал Михалыч. Вот ничем тебя не проймёшь. Как лектор, ты хорош, а как двигатель того, о чём лектируешь, совсем плохой. Надо верить. Давай, попробуй!
— Хорошо. Давай напишем. Только писать надо в начале наших посиделок. А то вон тому товарищу опять придётся доверенность писать. А хотелось бы, чтобы в здравом уме и в сознании, как говорится.
Вечер давно склонился над банькой Юлия Сергеевича. Дмитрич художественно спал, сидя в кресле. Ему, по всей видимости, было хорошо и уютно. Юлий Сергеевич тоже стал зевать, пряча свою зевоту в бороде. И бодрствовал только Кубыриков, обдумывая, что же он предложит донести до начальника всей страны в своем очередном открытом письме.
Стоя на платформе с длинной стеклянной крышей станции Кусково, я вдруг услышал это: то ли обращение, то ли восклицание, то ли призыв. В этот осенний поздний вечер перрон был почти пуст и печален. Я оторвался от телефона, на котором просматривал расписание оставшихся на этот день электричек, и повернул голову в сторону раздавшегося приветствия.
В пяти шагах от меня стоял человек. Он был не стар, но и не молод. Морщинки уже проложили свой путь на его лице. Что я сразу заметил, так это то, что он был одет, как мне показалось, в старомодную одежду. И лицо мне показалось знакомым. Я на всякий случай оглянулся назад, ища какого-нибудь мальчика, к которому мог обращаться человек, но за мной никого не было. Перрон вообще был почему-то пуст.
— Внучок, здравствуй! Это же я! Ты не узнаёшь меня? — услышал я тот же голос. И снова обернулся к мужчине. Я стал внимательнее вглядываться в него. Да, точно, что-то похожее. Но что именно? Мне это не давалось. Я растерянно смотрел на него, но ничего в моём сознании не всплывало. Наконец я решился:
— Извините, вы ко мне? — проговорил я, осознавая, как глупо выгляжу перед ним.
Незнакомец ответил не сразу. Я заметил, как глаза мужчины сузились и после увлажнились.
— Конечно тебе. Здесь, если посмотреть, кроме нас больше никого нет.
И это была правда. Я оглянулся и увидел, что редкие пассажиры, недавно стоящие на перроне, куда-то ушли. И почему-то мне очень страшно стало.
— Я твой дедушка, — внезапно оторвал меня от этих мыслей мой неожиданный собеседник. — Иван Прохорович. Ты внук мой.
