Интерес, с которым Павел открыл чертежи и погрузился в их изучение, выглядел вполне искренне. У Алексея, до этого с нервозностью следившего, придётся ли это Павлу по душе, отлегло от сердца. Стало радостно, что он смог занять внимание брата чем-то достаточно для него интересным. А потом его взгляд снова упал на портрет, и он тяжело задумался, что же ему сказать Лизоньке. Ведь та расстроится. Но решили всё до них и за них.
Павел отложил чертежи.
— Знаешь, я иногда думаю, не жениться ли. Мне двадцать четыре, уже пора бы…
От столь неожиданно совпавших с главной темой его тяжких дум слов Алексей вздрогнул. Отставил подальше от себя кружку с чаем, чтобы случайно не залить все бумаги. С такой темой разговора этого стоило бы опасаться.
— Ты думаешь, двадцать четыре года подходящий возраст?
— Не знаю.
У Алексея пробудился интерес. Выходит, Павел тоже думает о таком? Хотя его никто не принуждает торопиться с этим. С радостью он ухватился за подкинутую тему. Всё что угодно, лишь бы отвлечься мыслями от грядущего.
— А у тебя есть возлюбленная?
— Нет. Я, кажется, за всю жизнь понравился только одной женщине, — Павел улыбнулся. Эта улыбка была из тех редких его улыбок, в которых не было ни крошки злости.
В голове Алексея промелькнули все пошлые вещи, услышанные им от Павла. Да быть такого не может.
— Но ты же говорил, что…
— Что?
Говорил он многое, да. Но это совершенно не означало, что он в чем-либо собирался признаваться. Совсем-совсем.
— Что ты был с женщинами.
Возникло нехорошее подозрение, что имел в виду Павел, говоря о понравился, но верить в него не хотелось и не получалось. Павел осознал, что случайно проговорился и поторопился найти способ извернуться. Признаваться в чём-то настолько личном и делать себя уязвимым перед Алексеем не хотелось. И так тот превосходил его практически во всем.
— Понравился, это значит, что она мне книжки в больницу приносит, например, а не просто… — махнул рукой, мол, сам понимаешь что.
Алексей выдохнул, и на него с ещё большей тяжестью навалились унылые мысли о Лизоньке. С тихим шелестом переворачивались листы чертежей, к которым снова возвратился Павел. Чувствовал он себя так, словно протиснулся сквозь узкую расщелину и ухитрился не оставить в ней ни частей кожи, ни даже частей одежды. Невидяще посмотрел на подробнейший рисунок капсуля и немного меланхолично подумал, а светит ли ему в жизни вообще женское внимание. Не такое, когда забывают через месяц, а…
На этот раз тишину нарушил Алексей.
— Павел, скажи, ты бы женился на Елизавете Михайловне?
Ответный взгляд был полон удивления.
— Вряд ли я ей интересен как муж.
— Почему? Она явно выразила восхищение тобою, — природу этого восхищения Алексей понимал, да и уже несколько лет Лизоньку интересовал в том самом роде исключительно Емеленко, но слишком уж однозначно прозвучали слова брата. Он понизил голос: — Пожалуйста, не рассказывай Елизавете Михайловне, но она спрашивала у меня про тебя.
Павел немного удивился. Странное дело.
— И что спрашивала?
— О твоих подвигах. И о том, есть ли у тебя дама сердца, — Алексей даже покраснел немного.
Рука Павла снова автоматически потянулась к голове и несколько раз провела по вновь укоротившимся волосам.
— А, вот как… Думаю, я привлекаю её как персонаж.
— О чём ты?
— Вроде как из тех книг, что она читает. Вряд ли она видит во мне мужчину, а не интересный набор характеристик.
Возмущение захлестнуло Алексея:
— Елизавета Михайловна не такая!
— Ей шестнадцать, Алексей.
Павел начал подозревать, что Алексей в очередной раз не так понял то, о чём он тут только что говорил.
— Вот именно!
Тяжело вздохнув, Павел подумал, что да, определённо не понял.
— Она слишком увлекается книгами. Восхищение мной… это как восхищаться книжным героем, а не человеком-мной. У меня есть специфическое лицо, чин, солдатская шинель, «подвиги», которые ты милостиво растиражировал, и набор героических травм.
Павел посмотрел, как Алексей глядит на него внимательными глазами. Понимания того, о чём он говорил, в них он не нашёл. Что ж, донести свою мысль он, похоже, не сможет.
А у Алексея кололо сердце и появилось неуместное, но совершенно неуёмное желание погладить Павла по голове. Совсем он в себя не верит.
— Брат. А ведь знаешь, когда-то мы с Елизаветой Михайловной вместе лазили на старую яблоню. Была у них такая во дворе. Сейчас её уже срубили. И она учила меня правильному французскому выговору, у меня вечно получалось твёрдая «н». А когда учителя были слишком строги к ней, я брал её кататься с собой на лодке. Лиза на самом деле благодарна тебе за моё спасение.
Павел кивнул:
— Безусловно она рада, что ты жив, — про себя подумал, что только вот к нему, как к личности, это отношения никакого не имеет.
В сердце Алексея снова кольнуло. Слишком знакомо больно. Слишком похоже. Он отбросил страх и, зажмурившись, потрепал Павла по голове.
— Ты хорош сам по себе, брат.