И когда она предложила Салли съездить на Арубу, она выбрала этот карибский остров не наобум. В ту зиму во время оттепели, когда бурые, как моча, ручейки промывали ходы в сугробах под грязной коркой наста, Рут сдуру остановилась у туристического агентства Шуйлер-Спрингс, витрины которого – бесчувственные уроды – пестрели рекламой отдыха на островах. Рут зашла внутрь, изучила пухлую папку с морскими курортами. Больше всего ей приглянулась Аруба. Люксы с огромными ванными комнатами, выложенными белой плиткой, белые тюлевые занавески развевались на французских окнах, выходящих на длинную и пустую песчаную косу, и прибой за ней был так близко, что, кажется, слышен плеск. Душ без двери, без шторки, лишь серебристые леечки на потолке. Напротив каждого – кипенно-белый туалетный столик, идеальный для женщины, путешествующей в одиночку.
Потому что Рут, уж конечно, поехала бы одна. Ей совсем не хотелось ехать туда с Салли, мужем или любым другим мужчиной, будь он даже Брэд Питт. Пустить самца в такую чистую ванную – поистине святотатство.
– Вы ругаетесь?
Ни Рут, ни ее муж не слышали, как вошла внучка. Лишь когда Зак удивленно вскрикнул и отшатнулся, стало ясно, что на пороге стоит Тина. Рут нервировало, что Тина передвигается по дому бесшумно – единственный член семьи, который может спуститься по скрипучей лестнице так, что та не издаст ни звука. Что, если она и в школе такая? Что, если учителя поэтому никогда не обращают на нее внимания? В коррекционных классах, куда ее неизменно определяли, сплошь буйные гиперактивные парни, и учителя, вероятно, рады, что хоть одна ученица ничего не требует и не ждет.
– Ты-то откуда взялась? – спросил Зак, потому что, видимо, Тина всё это время была наверху.
– Вообще-то мы обсуждали это весной на уроках здоровья, – ответила Тина. И это тоже нервировало Рут во внучке. Никогда не знаешь, серьезно она или нет. Она часто шутила, но с серьезным видом, и порой, если Рут смеялась, на лице Тины читалось недоумение и даже обида. – Целые две недели.
– Я, наверное, не слышал, как она пришла, – сказал Зак, явно смущенный тем, что ранее на вопрос Рут ответил: “Тины нет дома”.
Тина скривилась.
– Ну, дед, мы же с тобой разговаривали. – Рут знала, что Тина очень любит деда, и сейчас ей явно неловко его выдавать. – Ты спросил, чего я так рано. Я сказала, потому что праздник.
– А, точно, – нерешительно согласился Зак. – День поминовения. О чем мы еще говорили?
Он с искренним любопытством почесал живот.
Тина сморщила нос.
– Здесь пахнет, – сказала она.
Косой глаз, который уже раз пять оперировали и который, когда Тина вошла на кухню, еще слушался ее, сейчас блуждал, точно в поисках источника вони. Когда Тина уставала или расстраивалась, глаз словно жил своей жизнью.
– Это всё твоя бабушка виновата, – пояснил Зак и расплылся в кривой ухмылке. – Не надо было кормить меня курицей с рисом.
– Мне вообще не надо было тебя кормить.
– Еще ты спросил, как дела в школе, – продолжала Тина. – Я соврала, сказала, что хорошо. Как всегда.
– Давай сегодня не будем об этом. – Рут вытерла руки кухонным полотенцем. – О том, как сильно ты ненавидишь школу.
– Летняя школа будет еще хуже. Мне правда обязательно туда ходить?
– Да. Чтобы окончить школу. Вовремя.
– Я бы лучше работала у тебя.
– Ты уже работаешь. – В некотором роде. Утром в субботу, в те часы, когда посетителей много, Тина помогала на кухне, драила кастрюли, загружала и разгружала посудомойку.
– В зале?
– Официантка должна общаться с посетителями.
– Зачем?
– Потому что большинство за этим и приходит. Нельзя просто поставить перед клиентами тарелки и уйти. Особенно если перепутала тарелки.
Именно это Тина и сделала, когда Рут разрешила ей обслужить столик-другой.
Тина пожала плечами:
– Они просто поменялись тарелками.
– Они не обязаны были это делать.
“А еще тебе придется смотреть людям в глаза”, – подумала Рут и немедленно устыдилась. Всякий раз, как она позволяла себе задуматься о внучкином будущем, Рут неизменно зацикливалась на ее физическом недостатке, а это ни капли не справедливо. Рут вспомнила историю, которую дети до сих пор читают в школе, – там мужик убил старика из-за “глаза, как у хищной птицы”[17], потом разрезал его на куски и спрятал под половицами. Именно так ведут себя люди, когда сталкиваются с аномалией, – им хочется поскорей избавиться от нее. Упрятать под половицы или на кухню, где клубится пар, где никто ее не увидит. Эта милая, недалекая девушка? Спрячьте ее с глаз долой, чтобы не пострадала. Спрячьте ее хорошенько, причем подальше, и тогда она, может статься, не задаст вопрос, ответ на который тебе неизвестен: “Разве меня кто-то когда-то полюбит?”
– Я могу уносить грязную посуду со столов.
– Ты хочешь всю жизнь убирать чужие грязные тарелки?
– Ты же убираешь.
– Значит, ты хочешь кончить так же, как я?
Разве Рут не наглядный пример того, как это трудно, даже если ты умудряешься сохранять холодную голову, чтобы оказаться в плюсе, хотя начинала с минуса?
– И кроме того, – вмешался Зак, – если ты будешь работать у бабушки, кто будет мне помогать?
