“Как прикажешь мне это делать, когда у тебя не останется волос?”
“Еще как останется, на висках, – неизменно заверял ее Реймер. – Я их зачешу на макушку”.
“Не зачешешь”.
“Тогда сделаю пересадку”.
“Не сделаешь”.
“Значит, тебе придется…”
“Найти себе другого, с волосами. Да, именно так мне и придется поступить”.
Реймер ждал, что и сейчас их разговор окажется ровно таким же, а потому удивился, когда Бекка вдруг посерьезнела.
“Нет, о другом”, – тем же шепотом продолжила Бекка.
“О чем? – Но Бекка промолчала, и Реймер добавил: – Ты можешь мне рассказать”.
“Тогда слушай”.
Разумеется, ни Бекка, ни кто бы то ни было с ним не разговаривал. Бекка спустилась по лестнице, как игрушка-пружина, и умерла. А волосы его шевелит легкий ветерок. Реймер понял это, когда наконец открыл глаза. Бекки нет. Он один в темноте. Не в силах с этим смириться, он снова зажмурился в надежде, что Бекка вернется, ведь она не только перебирала его волосы, но и что-то ему шепнула, он не расслышал, что именно, но явно важное.
Но то, что она хотела ему сказать, испарилось, как и сама Бекка. Реймер снова открыл глаза и увидел, что на него таращится красный глаз, но чей, разглядеть не успел – глаз закрылся. Интересно, а у кобры красные глаза? – подумал Реймер. Что, если она свернулась калачиком на полу у изножья его кровати? Он понимал, что надо бы испугаться, но отчего-то не чувствовал страха. Вдруг кобра его укусила? И он никак не может стряхнуть сонливость, потому что змеиный яд уже несется по его венам? Настал его смертный час? Не об этом ли пыталась сообщить Бекка? Не потому ли его посетила? Ну и ладно, коли так. По правде сказать, ему хотелось лишь одного – лежать здесь на приятном ветерке. Его волосы снова пошевелились, и он увидел, что кобра открыла глаз. А следом второй, и оба красных глаза глядели на него, пока ветер не стих, тогда и они закрылись. Потом открылись снова, цвет их сменился на темно-красный, но вот когда открылся и третий глаз, сон наконец слетел с Реймера. О кобрах он знал немного, но глаз у них точно не три, в этом он не сомневался.
Едва он опомнился, на него нахлынули ощущения и воспоминания. Во сне он был дома в кровати, наяву – на задней террасе у Кэрис (в такую жару сидеть в комнате не хотелось), она ушла за десертом, а Реймер уснул. До отвала наелся баранины, приготовленной на гриле, напился красного вина и на минутку прикрыл глаза. До чего же вкусные отбивные! Сколько всего он умял? Семь? И как в него только влезло? Почему он не остановился на… Иисусе, и четыре-то чересчур. Но баранина – объедение. Вот почему. А к ней бутылка замечательного красного вина – нет, стоп, две бутылки. Он набрался еще до еды.
Господи, ну и денек! В таверне у Герта он вновь открыл для себя пиво, теперь вот красное вино. Вкуснятина. Густое, как кровь, плотное, как баранина. Бекка предпочитала белое вино, его они и пили, но красное… ох! И почему он перестал пить красное вино? Хотя сегодня вечером правильнее было бы спросить, почему не перестал. Неужели он залпом пил дорогое вино, которое положено смаковать, пока не осушил бутылку? Во сколько обошелся Кэрис этот ужин? Бараньи отбивные десять с лишним баксов за фунт, запросто. Почему он не попросил Кэрис по дороге домой заехать в винный и не купил что-нибудь к столу?
Дурное предчувствие тут же сменилось паникой. Что он натворил? В какой момент вечера все пошло наперекосяк? Глупость постфактум противилась ясности. Он каким-то образом умудрился испортить совершенно прекрасный вечер, это очевидно. Как он сразу не догадался, что так и будет? Всепоглощающее блаженство, охватившее его этим знойным летним вечером в обществе привлекательной молодой женщины, – дурной знак, и Реймеру следовало это понять. Ведь всю его жизнь столь глубокое удовлетворение пророчило не что иное, как катастрофу. И разве тот факт, что в какой-то момент исчез его жуткий страх перед Кэрис, намекал на что-то другое? Кэрис страшный человек. А если тебе не страшно, значит, ты чего-то не замечаешь.
Кстати… а где Кэрис? Что с нею случилось? Она собрала грязные тарелки – на Реймеровой высилась груда бараньих костей, неужели он брал их в руки и обгладывал? правда? – и унесла на кухню. Реймер хотя бы предложил ей помочь, встал и открыл ей дверь? Он не помнил, а значит, навряд ли. Нет, он сидел себе сиднем, сытый, пьяный, довольный, с лоснящимся подбородком. Зазвонил телефон, Кэрис ушла на кухню, сняла трубку на длинном шнуре и направилась в соседнюю комнату. Слушая ее удаляющийся голос (“Нет, все в порядке… послушай… я же тебе говорила… ты вечно психуешь на пустом месте”), Реймер подумал, что, пожалуй, не будет ничего дурного, если он на минутку прикроет глаза. Наверняка он услышит, когда Кэрис вернется на кухню и повесит трубку. Он уснул под гуденье пузатых жуков, бьющихся в дверную сетку, – на кухне горел свет.
Сейчас на этой же кухне стоял зловещий мрак.
