Как ты провел Валентинов день. У тебя был секс? Я здесь отчасти из-за того что не хочу секса. Мне противно когда он до меня дотрагивается а я знаю он хочет еще детей. Скорее сдохну чем рожу еще. На самом деле я скорее сдохну чем сделаю и многие другие вещи. Но ты это про меня знаешь. Я когда-нибудь еще тебя увижу? Можешь проведать меня пока я здесь. Сегодня я вообразила как ты входишь – как я в тот раз, когда твоя нога… Я представила себе как ты распоряжаешься чтобы меня отпустили потому что любишь и будешь за мной ухаживать. Я заплакала и
В третьем сообщении было продолжение:
психиатр был доволен когда увидел что я плачу потому что им нравятся эмоции. Я не знаю полного адреса но называется Симондс-Хаус. Я тебя люблю не забывай меня что бы со мной ни слчилось. Люблю тебя.
Четвертое и последнее сообщение гласило:
Это Шарлотта если вдруг неочевидно.
Страйк два раза прочел сообщения с начала до конца. Потом закрыл глаза и, как миллионы живущих в этом мире, подивился, отчего беда не приходит одна, а непременно лавинообразно, так что с каждым настигающим тебя ударом земля все больше уходит из-под ног.
К облегчению Робин, трое гостей ушли из дома спозаранку, чтобы провести этот день в Лондоне. Все были подавлены после вчерашнего ужина, который Робин про себя называла «Фатальная вечеря». С трудом бодрясь, она проводила их на прогулку и подсказала, где подешевле перекусить и что посмотреть. Поскольку ей предстояла ночная слежка за Элинор Дин, она отдала Джонатану запасной ключ и нисколько не расстроилась оттого, что, по-видимому, не сумеет вырваться из Стоук-Ньюингтона и попрощаться с этой троицей, намеренной отбыть в Манчестер утренним воскресным поездом.
Не имея желания оставаться наедине с Максом – тот, чего доброго, надумал бы препарировать вчерашнее сборище, – Робин предпочла добровольное заточение у себя в комнате, где работала за компьютером и пыталась заблокировать волны злости на Страйка, а заодно и назойливую слезливость. Как ни старалась она вычислить тех, кто проживал в Иерусалимском проезде сорок лет назад, когда исчезла Марго, мысли упорно возвращали ее к деловому партнеру.
Нисколько не удивленная его молчанием, Робин говорила себе, что сама лучше сдохнет, чем сделает первый шаг. Посмотрев, как он блюет в кювет, она не взяла бы назад ни одного из тех слов, которые бросила ему в лицо; ей надоело, что Страйк во многих отношениях считает ее пустым местом.
Но день близился к вечеру, за окном по-прежнему лил дождь, и у нее, если и напившейся вчера вечером, то совсем не так, как Страйк, усиливалась тупая головная боль, которая смешивалась со злостью и с обидой при любом воспоминании о вчерашнем ужине и о скандале, устроенном ею Страйку посреди улицы. Ей почти хотелось заплакать, но этому мешало какое-то стеснение в груди. Всякий раз при воспоминании о том, как Страйк наседал на ее гостей, у нее в груди закипал гнев, но потом она невольно прокрутила в голове доводы Кортни и Кайла. Безусловно, ни одному из студентов не доводилось сталкиваться с такой мерзостью, как ей, – не только в тот раз, под темной лестницей общежития, но и за время совместной работы со Страйком: она видела избитых женщин, изнасилованных девушек, мертвые тела. Эти ребята не хотели слушать рассказы Страйка: зачем? Ведь куда удобнее верить, что стоит только изменить язык – и мир изменится сам. Но от этого Робин не потеплела к своему деловому партнеру: наоборот, ей уже было противно, что она хоть в чем-то с ним соглашалась. Он искал, с кем бы сцепиться, а расплачиваться пришлось ей.
