Усилием воли она заставляла себя продолжать работу, потому что работа оставалась единственной константой и надеждой на спасение. К восьми часам вечера Робин удостоверилась, насколько позволяли интернет-ресурсы, что никто из обитателей Иерусалимского проезда не завис там на сорок лет. К этому времени у нее уже подвело живот от голода, но она опасалась, что, поднявшись в кухню, неизбежно столкнется с Максом и примет на себя его укоры в адрес Страйка.
Разумеется, перед телевизором сидел Макс с Вольфгангом на коленях. Увидев ее, он сразу отключил звук новостей, и у Робин упало сердце.
– Добрый вечер.
– Привет, – сказала Робин. – Хочу перекусить. На тебя готовить?
– Там, если хочешь, немного жаркого осталось.
– Неужели Страйк не прикончил?
Она упомянула его первой, чтобы поскорее завершить эту тему. Макс всем своим видом показывал: ему есть что сказать.
– Нет, – ответил Макс, переложил сонного Вольфганга на диван, встал и перешел на кухню. – Сейчас разогрею, поешь.
– Не стоит, я сама…
Но Макс уже все сделал, и когда Робин уселась за обеденный стол, он взял пиво и устроился рядом. Это было в высшей степени неожиданно, и Робин вдруг разнервничалась. Ее подготавливают к какому-нибудь неприятному известию? Неужели Макс все-таки решил продать квартиру?
– Никогда тебе не рассказывал, как мне досталось такое шикарное жилье? – спросил он.
– Нет, – осторожно ответила Робин.
– Пять лет назад я получил большую выплату. Врачебная халатность.
– Ох, – выдохнула Робин.
Наступила пауза. Макс улыбнулся:
– Обычно говорят: «Черт, что стряслось-то?» Но ты никогда не уточняешь, правда? Я это заметил. Ты не задаешь лишних вопросов.
– Ну, этим я волей-неволей занимаюсь по работе, – сказала Робин.
Но не поэтому она никогда не расспрашивала Макса о его финансах, не поэтому сейчас не стала любопытствовать насчет его организма и лечения. У нее самой в прошлом было слишком много такого, что она не хотела бесконечно мусолить и взваливать на посторонних.
– У меня семь лет назад выявили нарушение сердечного ритма, – начал Макс, рассматривая этикетку на пиве. – Аритмия. Направили к кардиологу, и он сделал мне операцию: вскрыл грудную клетку и намудрил с синусовым узлом. Ты, наверное, о таком и не слыхала. – Он поднял глаза на Робин, и она помотала головой. – Я тоже не слыхал, покуда мой не расхерачили. Короче, теперь мое сердце не может биться самостоятельно – живу с кардиостимулятором.
– О господи, – вырвалось у Робин, и кусочек говядины на ее вилке замер в воздухе.
– Но самый-то фарс в том, – продолжил Макс, – что в этом не было никакой необходимости. С моим синусовым узлом с самого начала все было в порядке. Выяснилось, что я не страдал предсердной тахикардией. У меня был элементарный страх сцены.
– Я… Макс, как я тебе сочувствую.
– Да, хорошего мало, – сказал Макс, отхлебнув пива. – Две никому не нужные операции на открытом сердце, бесконечные осложнения. Я терял роль за ролью, четыре года был безработным и до сих пор сижу на антидепрессантах. Мэтью сказал, что я непременно должен подать в суд на врачей. Если бы не его настырность, я бы, наверное, не решился. Гонорары адвокатам. Жуткий стресс. Но в итоге я выиграл, получил солидную сумму, и Мэтью уговорил меня вложиться в какую-нибудь приличную недвижимость. Он судебный адвокат, зашибает уйму денег. Короче, мы с ним купили на паях эту квартиру.
Откинув со лба густые светлые волосы, Макс посмотрел вниз на Вольфганга, который шустро подбежал к столу, чтобы еще хоть раз насладиться запахом жаркого.
– Через неделю после того, как мы сюда въехали, он меня посадил перед собой и объявил, что уходит. На договоре ипотечного кредита чернила еще не успели высохнуть. Он объяснил, что долго не мог на это решиться в силу своей привязанности и в силу моего бедственного положения, но не может дальше бороться со своими чувствами. Сказал, – Макс отрешенно улыбнулся, – что жалость и любовь – это не одно и то же. Не возражал, чтобы я оставил квартиру себе, не требовал, чтобы я выкупал его половину – можно подумать, это было мне по карману, – и в конце концов переписал на меня свою долю. А сам ушел к Тьяго – это его новый парень. Владелец ресторана.
– Кромешный ад, – тихо сказала Робин.
– Да, такие дела… Вообще-то, мне давно пора завязывать с просмотром их «Инстаграма». – С тяжелым вздохом он рассеянно потер сквозь рубашку место над шрамами у себя на груди. – Само собой, квартиру я сразу решил продать, но мы, считай, вместе здесь не жили, поэтому и воспоминаний с ней связано не так уж много. Искать другое жилье, заморачиваться с переездом у меня просто не было сил, вот я и остался здесь, теперь выплачиваю кое-как ежемесячный ипотечный взнос.
Робин показалось, что она знает, почему Макс ей все это выложил, и ее догадка подтвердилась, когда он сказал, глядя на нее в упор:
– Короче, я к чему веду: мне очень горько, что с тобой такое приключилось. Я же понятия не имел, Илса только говорила, что тебя держали под дулом пистолета…
– Но изнасиловали-то меня не в тот раз, – уточнила Робин и, к вящему изумлению Макса, рассмеялась.
