– Виски, – ответила она. – И побольше льда.
Страйк налил им обоим по тройной порции.
– Прости, – в очередной раз сказал он, когда Робин, сделав желанный глоток скотча, взялась накладывать себе на тарелку карри. Страйк уселся на диван из искусственной кожи напротив стола. – Ударить тебя – это последнее… нет оправданий… я взбесился, не совладал с собой. Отпрыски моего папаши не один месяц меня доставали, чтобы я пошел на эту вонючую тусовку, – объяснил Страйк, пройдясь рукой по своим густым курчавым волосам, которые никогда не лохматились. Он почувствовал, что сейчас должен выложить ей все как есть – причину, если не оправдание своего срыва. – Они хотели сделать ему подарок: нашу общую фотографию. И вдруг Ал мне сообщает, что у Рокби рак предстательной железы, но это, как я понял, не помешало ему пригласить четыреста рыл на развеселую дружескую попойку… Приглашение я порвал, даже не посмотрев, где это будет происходить. Что Оукден задумал какую-то подлянку, я не допер, утратил бдительность и…
Он одним глотком выпил полстакана виски.
– Непростительно было размахивать кулаками, но… эти последние месяцы… Рокби позвонил мне в феврале. Впервые в жизни. Пытался меня подмазать, чтобы добиться встречи.
– Он пытался тебя подмазать? – переспросила Робин, прижимая пакет со льдом ко второму глазу, и вспомнила, как на День святого Валентина он кричал из внутреннего офиса: «Да иди ты в жопу!»
– Практически да, – ответил Страйк. – Мол, открыт для предложений, чтобы помочь мне… Опоздал, йопта, на сорок лет.
Страйк залпом выпил остаток виски, потянулся за бутылкой и налил себе в стакан еще столько же.
– Когда ты в последний раз его видел? – спросила Робин.
– Когда мне было восемнадцать лет. Я встречался с ним дважды, – ответил Страйк. – Первый раз – в детстве. Мать попыталась меня использовать, чтобы подловить его около студии.
Об этом он рассказывал только Шарлотте. У той в семье царили такие же раздоры и странности, что и у них, вспыхивали сцены, которые для многих стали бы последним рубежом: «Это было за месяц до того, как папа поджег в прихожей мамочкин портрет, отчего загорелась панельная обшивка, приехали пожарные и всех нас эвакуировали через окно верхнего этажа», но для Кэмпбеллов это было нормой, если не сказать – повседневностью.
– Я думал, он хочет меня видеть, – продолжил Страйк. Шок от одного вида Робин и обжигающий горло виски высвободили воспоминания, которые он обычно держал крепко запертыми внутри себя. – Мне было семь лет. У меня начался адский мандраж. Я хотел классно выглядеть, чтобы он… чтобы он мной гордился. Попросил, чтобы мама разрешила мне надеть выходные брюки. Подошли мы к студии – у матери были связи в музыкальной индустрии, кто-то дал ей наводку, – а нас не пустили. Я подумал: не иначе как тут ошибка какая-то. Бугай у входа явно не понимал, что папа хочет меня видеть.
Страйк выпил еще. Между ним и Робин остывал на тарелке карри.
– Моя мать стала качать права. Ей пригрозили, и тут из машины позади нас вышел менеджер группы. Он знал, что представляет собой моя мать, и не хотел публичных скандалов. Провел он нас в здание, в какую-то каморку подальше от студийной аппаратуры. Начал втолковывать, что являться без договоренности не положено. Если она хочет увеличить размер алиментов, пусть действует через адвокатов. И до меня дошло, что никто нас туда не звал. Мать стала пробиваться к отцу силой. Я разревелся… – жестко сказал Страйк. – Хотел просто сбежать… Моя мать и менеджер разорались – и тут входит Рокби. Услышал эти вопли, когда возвращался из туалета. Как видно, кокса нюхнул, но это я понял много позже. В каморку ввалился уже на взводе. А я силился улыбнуться, – продолжал Страйк. – Весь в соплях. Боялся показать себя нытиком. Представлял, как папа сейчас меня обнимет: «Ну вот и ты, наконец-то». А он смотрел на меня как на пустое место. Подумаешь, фанатка голимая приволокла с собой спиногрыза, которому штаны коротки. Штаны, сука, всегда были мне коротки… Рос слишком быстро… Потом он узнал мою мать, и до него дошло. У них разгорелся скандал. Я не запомнил, что они кричали. Мал еще был. Но суть сводилась к следующему: как она посмела сюда припереться, у нее же есть контакты его адвокатов, а платит он ей достаточно, и если она сорит деньгами, это ее проблема; а потом и говорит: «Звездец, из-за какой-то случайности…» Я решил, что его по случайности занесло на студию или как-то так. Но потом он вылупился на меня, и я понял, что имелось в виду. Случайность – это я.
– О господи, Корморан, – тихо сказала Робин.
– Да, – продолжал Страйк, – начислим ему бонусные очки за честность. Он хлопнул дверью. А мы поплелись домой. После этого у меня теплилась надежда, что он раскаивается в сказанном. Трудно было отказаться от мысли, что отец жаждет меня видеть. Но продолжения не последовало.
Хотя до ночи было еще далеко, в помещении становилось все темнее. Высокие здания на Денмарк-стрит в это время суток погружали офис в тень, но детективы не стали включать свет.
