На трезвую голову Страйк невольно порадовался, что не совершил ничего такого, к чему подталкивал его виски. Любой внезапный алкогольный порыв наверняка повлек бы за собой раскаяние и отрезал пути возврата к дружбе, занимавшей особое место в его жизни. Тем не менее в свободные минуты он задумывался: догадалась ли Робин, что этот разговор опасно приблизил его к запретной территории, прежде обнесенной колючей проволокой, и что за считаные мгновения до щелчка выключателя ее деловой партнер лихорадочно вспоминал, когда в последний раз менял постельное белье.
Между тем Робин в воскресенье проснулась с таким ощущением, словно кто-то истоптал ей лицо, а еще с легким похмельем и со смешанным чувством удовольствия и тревоги. Она перебрала в уме все фразы, сказанные Страйку, и понадеялась, что не выдала своих чувств, в которых обычно не признавалась даже самой себе. А воспоминания о том, что он назвал ее своим лучшим другом, каждый раз вызывали у нее маленький всплеск счастья, но время шло, синяки болели все сильнее, и она уже стала жалеть, что не набралась смелости и не спросила Страйка в лоб, как он теперь относится к Шарлотте Кэмпбелл.
В последнее время Робин буквально преследовал образ Шарлотты – мрачный портрет, который так и хочется снять. За те четыре года, что минули после их столкновения на лестнице, ведущей в офис агентства на Денмарк-стрит, этот портрет обрел форму и объемность благодаря массе подробностей, услышанных от Илсы, и обрывочным сведениям, почерпнутым из прессы. Впрочем, накануне вечером тот образ обозначился резко и прочно, как темное романтическое видение потерянной и умирающей возлюбленной, которая лежит среди деревьев, нашептывая Страйку свои прощальные слова.
Как ни крути, образ этот производил чрезвычайно сильное впечатление. Когда-то Страйк в подпитии признался Робин, что Шарлотта – самая красивая из всех известных ему женщин, и теперь, оказавшись между жизнью и смертью, эта красавица решила позвонить Страйку и рассказать о своей безграничной любви. А что могла предложить невзрачная Робин Эллакотт в противовес такому напряженному драматизму, такому накалу эмоций? Пересмотренный график наружки, аккуратно подшитые счета, чашки крепкого чая? Настроение Робин то и дело менялось (несомненно, из-за полученных травм лица) от убывающей бодрости до тоскливой задумчивости. В конце концов она устроила себе суровую выволочку: если Страйк в кои веки приоткрыл тебе свои теплые чувства, а Солу Моррису указали на дверь, чтобы больше рядом с тобой не отсвечивал, так живи и радуйся, благо есть два таких повода.
Как и следовало ожидать, больше остальных из-за внезапного увольнения Сола Морриса переживала Пат. О его судьбе она узнала от Страйка в понедельник утром, когда столкнулась с ним у входа в офис. Страйк уже уходил, а Пат как раз шла на работу. Оба собирались насладиться очередной порцией никотина. Пат только что достала свою привычную электронную сигарету, а Страйк держал в руке пачку «Бенсон энд Хеджес» – он практически никогда не курил в офисе.
– Доброе утро, – сказал Страйк. – Оставил вам на столе записку. Там несколько поручений на время моего отсутствия. Робин придет к десяти. И еще… – Он уже сделал несколько шагов, но вновь обернулся к ней. – Я вас попрошу: оформите полный расчет Моррису, по пятницу включительно, и сразу перечислите ему всю сумму. Он здесь больше не работает.
Страйк не стал дожидаться ответа, поэтому сетования расстроенной секретарши вылились на Робин, которая пришла в офис без десяти десять.
– Доброе утро. Почему… что стряслось? – спросила Пат.
Робин выглядела еще хуже, чем три дня назад, в субботу. Хотя отек немного уменьшился, под глазами пролегли темные полукружья с багровыми контурами.
– Это случайно вышло. Просто ударилась, – сказала она, снимая пальто и вешая его на крючок. – В течение недели наружку вести не смогу.
Достав из сумки какую-то книгу, Робин подошла к чайнику. Косые взгляды в метро действовали ей на нервы, и рассказывать Пат, что это Страйк заехал ей локтем, она не собиралась, дабы не подогревать неприязненные чувства секретарши.
– Почему это Сол здесь больше не работает? – потребовала ответа Пат.
– Не вписался в команду, – ответила Робин и, стоя спиной к Пат, вынула из шкафчика две кружки.
– Это в каком же смысле? – возмутилась Пат. – Не кто-нибудь, а он застукал того субъекта, который кувыркался с нянькой. У него вся отчетность была в ажуре, не то что у этого двинутого шотландца.
– Не спорю, – ответила Робин. – Но в команду он не вписался, Пат.
Нахмурившись, Пат глубоко затянулась никотиновым паром.
– Этому, – она кивнула на пустое кресло, которое обычно занимал Страйк, – не вредно было бы кое-чему поучиться у Морриса!
Робин прекрасно знала, что у Пат нет права голоса в вопросах найма и увольнения, но, в отличие от Страйка, считала, что в сплоченной команде Пат заслуживает правдивого ответа.
– Уволить его потребовал не Корморан, – сказала она, поворачиваясь лицом к секретарше, – а я.
– Ты?… Я-то думала, у вас с ним шуры-муры!
