Та самая ловушка, что пыталась соорудить сама Сильвия, только на сей раз она была идеальной, без малейшего изъяна.
Мессир Архимаг застыл, тяжело дыша и согнувшись в три погибели, возле какого-то жуткого деревянного устройства, ощетинившегося шипами, серпами, остриями и прочим смертоубийственным арсеналом.
Был он смертельно бледен, хрипел, глаза выпучены, налиты кровью.
Сразить его! Сразить сейчас!..
Но она была слабее новорождённого котёнка; в глазах всё плыло и кружилось, даже самое простое заклятие рассыпалось пылью.
Сильвия застонала – от бессильной ярости.
Игнациус кое-как, с явным трудом, но распрямился; боком, по-крабьи, дёрнулся к ней. Коротко пнул её в рёбра, отбросил к стене; шатаясь, уставился на Сильвию, утирая заливающую подбородок кровь.
– Ну что, сучка, – думала всех обмануть, да?.. Ну ничего, с этим выскочкой управился – а уж с тобой и подавно!
Вставай и сражайся, последняя из Красного Арка. Вставай и дерись!
Не могу. У меня нет сил. И… больно… так больно…
Сильвия зажмурилась.
Ещё один удар; она заскулила, точно дворняжка на цепи, что не может даже убежать от жестокого хозяина.
– Вот тебя-то я на коньке своём точно прокачу, – просипел ей в ухо Игнациус, вцепляясь жёсткими пальцами Сильвии в волосы. – А там у меня такие замечательные устройства… выдвижные… как раз по размеру… тебе… твоей…
И он зашептал совсем уже грязные и отвратительные слова.
Сильвия не выдержала – слёзы потекли сами собой. Бездна ведает, что сотворил с ней зелёный кристалл Кора Двейна, но чары ей не повиновались, никакие. И даже Хаоса в себе она не чувствовала, словно злой камень выпил всё, без остатка.
– Н-не на-а-адо… – проныла она просто для того, чтобы хоть что-то сделать.
– Надо, милая моя, надо. – Игнациус с неожиданной силой потащил её к жуткому пыточному устройству. – Мало тебя дед твой драл, мало! Ну ничего, я прибавлю. Но пока…
Он разжал руки-клешни, и Сильвия тряпичной куклой шлёпнулась на жёсткий пол. Ни двигаться, ни даже стоять она не могла.
А Игнациус, бормоча себе под нос что-то злобное, принялся воздвигать вокруг чёрной глобулы настоящую пирамиду из магических аппаратусов; отодвигал многочисленные ящики, доставал стеклянные и кристаллические штуковины, возжигал курильницы, быстро, уверенной рукой мастера, чертил какие-то руны.
– Если б ты, голубушка, как следует вчиталась бы в мои бумаги, то поняла бы… хотя нет, всё равно бы не поняла. Ты даже не заподозрила, что такие записи я никогда не оставил бы даже и в самом секретном месте! Нет? Не посетила тебя сия мыслишка? Вижу, вижу, не посетила. И хочешь знать, что я сейчас делаю? Конечно, хочешь. Тебе ж страшно до того, что ты вот-вот, пардон, опи́саешься. Рада любой затяжке времени… так вот, эта скотина Двейн, явившийся сюда резать
Он ухмыльнулся. Кровь всё ещё сочилась из ноздрей крючковатого носа, но держался он уже куда увереннее.
– Так что теперь мы всё узнаем – где эта его нора и как туда пробиться. А потом – потом, милочка, мы со всей Долиной уйдем туда, потому что Дальних, дорогуша, не остановить. Это, душечка, прямая манифестация воли Творца; с этим не шутят.
Сильвия молчала. Сил не было даже моргнуть.
«Хаос!» – позвала она с отчаяния, словно верного пса.
Но Хаос молчал. И она не ощущала его в себе.
– Готово, – объявил меж тем Игнациус. Нагнулся к Сильвии, брезгливо потыкал ей в щёку сухим, словно у скелета, костлявым пальцем. – Теперь только ждать. Полежи, милочка, полежи тут пока. А я пойду, успокою этих… неслухов. Нет, не надейся, просто так я тебя не оставлю…
И он действительно не оставил. Простейшее заклинание сна – и Сильвия забылась в один миг.
Тан Хаген Хединсейский шагал тропами Железного Леса. Они вились, сходились и расходились, скрещивались, вновь разбегались – ему было всё равно.
Отец. Старый Хрофт. Древний бог Óдин. Forn guð Óðinn. Отец, которого он узнал только затем, чтобы проститься. Чтобы исполнить последний сыновний долг – закрыть отцу глаза и с почестями вознести его тело на погребальный костёр.
