Деньги снова заканчивались. Они заканчивались каждый день, тратились, не успев появиться, и Кристина никак не могла расплатиться с долгами. Юра нашел стабильную подработку из дома, его учеба вот-вот должна была закончиться, и он уверял, что после курса ему сразу же предложат тепленькое место. Кристина не верила. Все, что она заработала на портретах, всасывал в себя Шмель. Звонки от коллекторов становились все настойчивей, а кухонные шкафы пустели на глазах.
Когда Лада начала прорисовываться черным контуром на холсте, а от грохочущего рока вот-вот побежала бы горячими струйками кровь из ушей, заливая наушники, вдруг написал Палыч. «Не передумала?»
Можно было не уточнять. Закололо в пальцах предчувствием, Кристина вытерла влажные ладони о пижамные штаны. Взяла телефон и спокойно ответила: «Не передумала. Куда приезжать?»
Юра, как назло, не отвечал на звонки, всех подруг она растеряла окончательно, а поэтому не придумала ничего лучше, чем собрать вещи и написать ему: «У меня дело, волонтерство. Срочно. Я уехала, Шмель ждет тебя в квартире». Юра перезвонил через пятнадцать секунд, но теперь уже Кристина и не подумала брать. Подождала минут десять и уехала. Юра не звонил – значит, он уже в пути и Шмеля не бросит.
Кристина ехала в маршрутке и улыбалась – прятала улыбку под марлевой маской, глядела на беззащитно-голые лица и вслушивалась в чужой грудной кашель. Висели всюду памятки и стикеры: мойте руки, пользуйтесь санитайзерами, соблюдайте дистанцию. На плечо Кристине упала коротко стриженная голова какого-то мужика с обожженными руками, она не стала его будить. Памятки казались древними шумерскими надписями, осколками давно канувшей цивилизации.
Неужели она и правда вот-вот взглянет на мир детскими беззащитно-искренними глазами? Это казалось невообразимым, не говоря уже о том, чтобы попробовать влюбиться в Шмеля как бы изнутри, осмотреться в нем, найти, за что зацепиться. Она надеялась напитаться чужой родительской любовью, и даже младенческая смерть не особо пугала. В сущности, никакой разницы: бабульки или малыши, девушки или кавказские овчарки. Все живые, все рождаемся и умрем.
Кристина думала, что прагматизм ее чуть успокоит, но становилось только нервней.
Обычная девятиэтажка в окружении разбитых тротуаров, в снежной крупе и ледяной пыли, в клубах ветра и тишины. Сбоку пунцовела пивнушка, Кристину встретил пожелтелый снег у дверей подъезда и осыпающаяся с козырька кирпичная пыль. Каким оно будет, столкновение с горем ТАКОЙ глубины? Страх рассеялся, побежал в крови адреналин. Кристина зашла в подъезд.
На Палыче не было лица, она никогда еще не видела его таким сморщившимся и старым. Даже Галка не решилась бы пошутить в такой ситуации. Скупо, шепотом поздоровались, прошли под аркой в зал. Это была студия – однушка с открытой кухней, уютная, сплошь бело-зеленая, с бежевым диваном и бежевым воздушным пледом на кровати. Все здесь казалось замерзшим, застывшим: и чернолицые родители, прижавшиеся друг к другу боками, и потухшая гирлянда у них над головой, и черное стекло телевизора. Родители молчали, не шевелились, не держались за руки. Кристина выдохнула украдкой – она ненавидела истерики, в особенности чужие.
Со стены исчезло несколько фоторамок, остались дыры – видимо, там были снимки ребенка.
Настоящего ребенка, человека. Только сейчас Кристина поняла, что все случится на самом деле и что ей вправду придется окунуться в проживание смерти вот таким крохотным, слабым созданием. И пока Кристина порывалась сбежать, или отказаться, или передумать, с дивана поднялась, по-видимому, мама, сама не сильно старше Кристины, и протянула белую узкую ладонь:
– Здравствуйте. Спасибо, что пришли. Алена, Дима.
Дима кивнул в пустоту, никакой реакции. Алена пожала Кристине руку – по-мужски, сильно и крепко, но все равно почувствовались и холод, и влажность кожи. Кристина поняла, что уже не сбежит.
Палыч стоял у нее за спиной.
Сквозь оконную раму Кристина заметила на балконе занесенную снегом кроватку с мобилем из крохотных плюшевых игрушек. Ветер трепал их, рвал и буйствовал, засыпал ледяной крупой, словно желая спрятать от родительских глаз. Там же стояла и ванночка для купания, и огромная упаковка подгузников – Кристина взглянула на нее почти с завистью, сколько денег-то…
– У вас есть дети? – спросила Алена четким, спокойным голосом. То ли взгляд заметила, то ли просто ощутила что-то.
– Есть, сын, Ш… Алексей. Годик даже не исполнился.
– А у нас дочка, – бесцветно сказал Дима так, будто врос в мягкий светло-бежевый плед. – Любаша. Три месяца и двадцать четыре дня.
– Сочувствую вашей… – Палыч положил руку Кристине на плечо, и она осеклась.
Алена не менее спокойно кивнула, подняла глаза:
– Виталий Павлович, а разве можно молодой матери таким заниматься? Ей-то хуже не сделаем?