Кристина едва сдержалась. Она замечала, что слишком уж часто думает об одной лишь себе, а человек в горе физиологически заточен на эгоизм, на выживание – боль такой силы, что главное – ее перетерпеть, выкарабкаться. Горюющие или рыдали и тянулись за любой крохой утешения, или закрывались в себе, не замечая ни мира, ни событий, ни людей. Кристина пореже старалась брать заказы с родственниками, любила ковыряться в пустом жилье и упорядочивать, словно на сколоченных Юрой стеллажах, чужие воспоминания, но эта забота… Алена подумала о ней, о Кристине, когда сама Кристина пришла сюда исключительно с целью полюбить Шмеля, решить свою проблему.
Даже формальный, этот вопрос едва не сшиб с ног, вряд ли и самой Любаше удастся сделать что-то подобное. Кристина впервые почувствовала к Алене острую жалость.
– Она сама просила, – после паузы отозвался Палыч.
– Вы точно уверены? Не боитесь?
Алена замотала головой.
– Начнем. – Снова Палыч, лишь бы чем-то руки занять.
У него и опыта было побольше, и черствости, и даже ему было не по себе.
Душа в стеклянной банке была бело-золотой, сияющей, как мишура на елке, и Кристина залюбовалась ею. Родители не отрываясь смотрели на мягкий блеск. Кристина не знала, верят ли они, что это и вправду их дочь, все пережитое ею за три месяца и двадцать четыре дня. Молчание стояло глухое, плотное.
– Четвертый где? – шепотом уточнила Кристина.
Палыч вскинул глаза:
– Я буду.
Вот тебе и здравствуйте. Палыч, и забрать чужую душу?! Что, не нашлось больше добровольцев на ребенка? Или он сам не решился попросить, боясь то ли наказания, увольнения и дела в суде, то ли потерять очередного волонтера? У них же полных сил и здоровья почти не бывает, все с надломом каким-то, червоточиной. Или маленькие, как Машка, или пожилые, с сединой в волосах и взглядом, примирившимся уже со всем.
Пожилые приходили редко, исчезали быстро. Кристина старалась не думать, что они могли умереть, – ушли и ушли. А крепкие тетки ребенка не возьмут, побоятся: как на своего-то потом смотреть? Одна Кристина была ненормальной.
Палыч сунул ей в руки распечатанный бланк: «Я, такая-то и такая-то, по собственной воле, находясь в здравом уме и твердой памяти, соглашаюсь на передачу мне воспоминаний ребенка такого-то, родители…» – а еще отказ от любых претензий, материальных и морально-психологических. Кристина расписалась, подумав, что надо бы стрясти с Палыча еще и часть гонорара, – деньги ей сейчас очень пригодились бы.
Никаких планшетов, отпечатков пальцев или механического голоса. Палыч расставил всех над банкой, присел и полез отверткой в крепление пробковой крышки.
– А так разве можно? – влезла Кристина.
– Нельзя! – рявкнул Палыч. – Так вообще нельзя, но и по-другому нельзя.
Родители стояли в сомнамбулическом молчании.
Кристина задумалась, сможет ли нарисовать холст о маленькой Любаше. Так проще было расслабляться, отвлекаться – думать о картинах и суровой овчарке Ладе, о том, что Юра приготовит на ужин даже не из топора, а из пачки риса и белого батона. Палыч едва слышно матерился, Дима шмыгал носом, но Кристина не хотела на него смотреть. Она чувствовала траурно-тяжелую руку Алены на плече и жмурилась, приоткрыв рот.
Алена рассказывала, что у нее было три выкидыша на раннем сроке и одна замершая беременность, так что выносить и родить здоровую, улыбчивую Любашу они и не мечтали. А она родилась и заслонила собой бесконечные больницы и анализы, обследования, уколы в живот. Дима до последнего говорил, что ему не верится, – и она, будто почувствовав это, ушла. Дима тоненько всхлипнул, и Алена потянулась к нему рукой, поняв, как прозвучали ее слова.
Щелчок, и душа, быстрая, веселая, выпрыгнула в комнату. Палыч подлетел, встал вровень со всеми. Кристина послушно вдохнула Любашу.
И взлетела.
Кристина думала, что спит, – она плыла в бежево-голубом мареве: разводы и облачная мякоть, блеск золотинок, тишина. Воздух был плотный и мягкий, напоминал плюш или вельвет, его хотелось гладить рукой и улыбаться. Зазвенела в голове песенка – Шмель ее тоже очень любил, и Кристина знала эту колыбельную наизусть, а поэтому подпевала тихонько, то переворачиваясь и подставляя теплому ветерку живот, то паря в воздухе и хихикая. Ей хотелось не просыпаться, не приходить в себя, она знала, что это ненадолго, но тянула, летела, плыла…
Палыч хлестнул ее по щеке, и пришлось открыть глаза. Та же уютная квартирка с белыми, будто бы мелом выкрашенными стенами, плетеные узоры накидок, живые цветы. Комната была пустой, и Кристина моргнула:
– Получилось?
Палыч кивнул:
– Живая? Дышится, голова нормально, внутри как?
– Да пойдет. – Она лежа умудрилась пожать плечом. – Где родители?
– Рыдают. Дима на кухне в окно курит, Алена в ванную ушла. Все вырубились, представь себе, я первый очнулся – три тела на полу. Думал, поседею, посадят, сам застрелюсь. – Только сейчас она заметила, как Палыча колотит. – Но живые, смогли.
– На самом деле слабенько, – честно призналась Кристина, прислушиваясь к себе. Там тонко-тонко детской мелодией из мультфильма кряхтела Любаша.