Они сидели, обнявшись, и даже будто бы радовались снежной зиме, друг другу, продолжающейся жизни. Хихикала Аля, когда Дана щекотала ее своим дыханием, нервно озирался Лешка – вдруг кто из пацанов заметит. А Дана убеждала себя, что только в детях этих и есть и ее счастье, и ее продолжение, и ее смысл. И даже, быть может, прощение отцу.
Просто не время.
В пустой квартире мигала огнями неразобранная елка. Мать смотрела телевизор, пила крепкий кофе и куталась в одеяло, вязание сморщенной медузой валялось перед ней на полу. Дана отправила Алю переодеваться, подумав, что надо бы натереть ей ноги спиртом, натянуть шерстяные носки. Лешка спрятался за книжным шкафом, предчувствуя новую бурю.
Телевизор бормотал далеким, будто бы с того света, голосом.
Дана встала перед матерью во весь рост. Мать склонила голову, пытаясь вернуться в телевизор.
– Прости меня, – сказала Дана.
Мать кивнула судорожно и склонила голову еще сильней. Махнула рукой – уйди, мол. И Дана согласно отступила в темноту, пошла за спиртом и носками.
Носки и спирт, вот и вся история.
Все было плохо, Кристина мечтала совсем не о таком: представляла себе грубую кирпичную кладку, чуть покачивающиеся на тонких золоченых нитях холсты, а под ними – разложенную чужую память, мертвые эмоции. Она видела себя в кожаных штанах и длинной белой блузе, чуть прозрачной, летящей, в ярких этнических серьгах, с бокалом шампанского. Они поставили бы в углу отдельный столик для букетов, отовсюду звучали бы поздравления, то и дело Кристину дергали бы по вопросам покупки картин, и к концу дня она поехала бы в съемную квартиру у реки на такси, по пути купила бы самую большую банку детского питания для Шмеля, заказала бы пиццу и расплакалась бы на пороге квартиры от счастья.
Музейно-выставочный комплекс в мечты никак не годился.
Здесь был рыжий свет, бледно-персиковые стены, как в школе или поликлинике, вытертый скользкий линолеум. Пышнотелые женщины дергали Кристину за рукав – встань туда, встань сюда, мы сфотографируем на старенький фотоаппарат, чтобы сделать отчет для сайта местной администрации. Собрались волонтеры и их родственники, пришел Виталий Павлович с внучатами и сыном, мелькали смутно знакомые лица, но больше всего было пенсионерок в каракулевых шапках, которые степенно, по-улиточьи ползли от одного полотна к другому, поправляли вязаные воротники и хмыкали. В руках некоторые из них держали по веточке хризантемы или траурные гвоздики.
Кристине хотелось уткнуться лицом в стену и простоять так до окончания, каменной плечами. Она, такая вдохновленная, уверенная в себе, бежала по весенним ручьям, и каблуки взбивали в воздух водяную пыль, и без шапки ей было так хорошо, и пахло свежестью… Зал выделили самый маленький, тесный и темный, в нем воняло кислятиной и только съехавшей выставкой-продажей меда, прогорклого и несвежего.
Включили музыку будто бы с детского утренника, Кристину установили рядом с деревянной трибуной, и женщина-ведущая в блестящей блузке, картавя и заикаясь от волнения, долго рассказывала о славном волонтерском деле, об умирающих одиноких людях, о подлинном, живом искусстве. Бабульки в шапках и дутых сапогах цокали языками, фальшиво улыбались и пучили глаза для фотографий. Кристина потела – лоб взмок, но вытереть его под пристальными взглядами не было возможности. Да еще и на блузку как раз перед выходом срыгнул Шмель, и пришлось натягивать свитер с душащим воротником, и воротник этот давил, впивался, лишал воли по капле, но слишком уж маленькой, чтобы все это оборвать.
Выступал какой-то местный депутат (который помогал развешивать полотна и очень этим гордился), председатель чего-то там по культуре, сухонький старичок из какого-то союза художников, он без конца сморкался в платок и повторял, что картины, конечно, дрянные, но связь с жизнью хоть немного приподнимает их до городского уровня. Кристине всучили очередную хризантему, и до сухости во рту захотелось старичку этому по лысине цветами и приложить.
Торжественная часть закончилась выступлением ансамбля «Молодость» – будто в насмешку вышли дряхлые старухи в картонных кокошниках, спели и сыграли на ложках, баяне и акустической гитаре, а потом «дорогих гостей» пригласили познакомиться с творчеством юной, но одаренной художницы. Кристина подумывала сдернуть самые любимые картины, перекурить на крыльце и поехать домой, когда ее стайкой окружили волонтеры.
Первым за плечи обнял Сафар – он давно выписался из больницы, но еле ползал, тяжело дыша и отфыркиваясь, напоминая собой глубоко постаревшего человека, лишь лицо его все так же светилось улыбкой. Под локоть Сафара держала Маша, румяная, с мутноватой дымкой в глазах.
– Я столько плакала, – сразу сказала она, чмокнув Кристину в щеку и вручив ей кустик мелких шипастых роз. – Тут столько воспоминаний…
– Еще бы, из нас-то они никуда не деваются, – заулыбалась Дана. – Одна Лидия чего стоит, меня как током прошибло, когда я увидела. И бабки возле нее по пять минут стоят, морщатся, не понимают почему, но стоят.