С приездом Сафара даже дышать стало легче – Палыч, например, полез обниматься со старым другом, а Маша смущенно подала ему ладонь. Сафар был из тех людей, которые очаровывают с первого взгляда. Он работал водителем молоковоза, без конца улыбался («Как дурачок, но мне не жалко», – все с той же улыбкой повторял Сафар), выпиливал резные панно из дерева и, кажется, был беззаветно влюблен в жизнь, какой бы она ни была. Низенький и круглолицый, как детский резиновый мячик, с блестящей лысиной и парой черных волосинок за ушами, Сафар излучал мягкий свет, подобно августовскому солнцу, и никого не оставлял без комплимента.
– Машенька, – остановился он перед ней и галантно поклонился, – у тебя так глаза сияют и щеки такие румяные сегодня! Загляденье. Признавайся, чего такого радостного стряслось?
Сафар был спасением. На жалобы он сочувственно сдвигал брови и кивал через каждое слово, гладил по плечу, а вот рассказы о счастье, любом, даже самом маленьком, приводили его в такой щенячий восторг, что, дорассказав, хотелось начать заново и прибавить подробностей, растянуть момент. Он умел подобрать такое слово, от которого светлело вокруг.
Только вот Сафар ничего не рассказывал о себе самом – ни о родных, ни о семье, ни о детях. Только насвистывал за рулем молоковоза и улыбался как заводной. Маша как раз хотела рассказать ему о Сахарке, который дожидался в одной из комнат, о битве с тетей из приюта, о своем поступке, как снова прозвучал дверной звонок. Искусственное чириканье разлетелось по дому.
Два других волонтера были незнакомые, старше Маши и моложе Сафара, новички, так что Виталию Павловичу пришлось брать подписи на все подряд, подсовывать анкеты и добровольные согласия, долго и нудно проводить инструктаж. Маша все же успела шепнуть Сафару про кота, и он с неизменной улыбкой поднял вверх сразу два больших пальца.
– А вдруг я не справлюсь? – спросила Маша. Это казалось ей самым тяжелым.
– Справишься, куда же ты денешься.
Иногда вот такого безрассудного, но полного искренней поддержки Сафара Маше и не хватало для решимости.
Душа в банке была темной и серой, смазанной, будто хотела слиться то ли с ковром, то ли с начищенными стеклянными стенками. Машу снова замутило, закрутило в животе, и она с тоской подумала про огурцы, которые остались с Сахарком в далекой комнате. Новые волонтеры смотрели на банку круглыми, взволнованными глазами, и Маше хотелось их как-то поддержать, вот только она не знала как.
– Гнилье, – вставила родственница в тишине.
Маша присела к душе так, как тянулась к котятам. Ей попадались всякие: и светлые, чудом уцелевшие за долгую жизнь души, и общажные истории с воспоминаниями темно-оливковыми или желтыми, как подсохшая рвота, и старческие воспоминания, в которых были не только выезды на картошку, пионерское детство или радость кабачково-томатных закруток, нет. Кто-то к старости становился жестким и желчным, кто-то всю жизнь помнил, как топил новорожденных щенят, кто-то воровал, пил, изменял жене… Маше интересно было рассматривать их «душеводицы», крутить, как стеклышко на свету.
Эта же душа не давалась, мимикрировала под дом.
– Начинаем, – скомандовал Виталий Палыч и вместе с родственницей отошел в дальний угол залы.
Выходить из комнаты родственница отказалась, считая, видимо, что волонтеры тут же бросятся распихивать по карманам пластиковые позолоченные статуэтки, стеклянные пепельницы или бог знает что еще. Машу смущало, конечно, такое отношение, но она могла родственницу понять. Чужие люди, чужие мысли.
Рывок, темнота и вскрик – это кто-то из новеньких пригнулся и заголосил, а Маша подавилась нервным смешком, зажала себе руками рот. Сафар таращился в пустую банку, медленно моргая черными ресницами. Лицо его осунулось, проступили рытвины на темной обветренной коже, стерлась улыбка.
– Чего там, совсем жесть? – с хищным любопытством спросила родственница.
Маша круто развернулась на пятках и ушла к переноске с Сахарком. За спиной у нее выговаривали, доносились всхлипы, скрежет, скрип, Виталий Павлович разбирался, что же произошло. Маша не слушала. Пахло горькими духами жены – крепкими, как дешевые папины сигареты, но запах рассеивался и оставался лишь спирт, крепкий перегар, как напоминание. Влезла какофония нескольких зажатых одним пальцем клавиш – она притащила откуда-то синтезатор и по вечерам сидела, в задумчивости наигрывая мелодии из головы, а он злился. Она дышала Маше в загривок, она скрипела больными зубами, потому что до истерики боялась стоматологов, и Маша истерично хихикала в ответ, уже не сдерживаясь. Дыхание жены было зловонным, но не от смерти даже, а от гниения заживо.
Не нужно было выволакивать диваны на улицу или искать в старых рукописных листах зазубренные обломки чужой памяти, никаких крошек сухой земли на подоконнике, припрятанных золотых колец, дешевых картин в рамках, нет. Просто надо вернуться домой.