Стас смотрел на нее внимательно и даже с интересом, часто кивал – Машу вообще редко когда так слушали.
Остыл чайник, за окном столпились сумерки, и все чаще и чаще Маша поглядывала в телефон. Стас отвел ее на первый этаж в «кошатницу»: огромный и гулкий зал в мелких клетках и переносках, несколько вручную сделанных когтеточек с намотанной на тонкие древесные стволы пеньковой веревкой, запах мочи, влажной стружки и чего-то кислого… Коты встретили гостей молчанием – в отличие от прыгающих и чересчур дружелюбных псов, они глядели исподлобья. Стас провел Машу к дальней стене, где в плетеной корзине на мягкой детской пеленке лежало почти с десяток котят – слепых и нервно запищавших, стоило только электрическому свету вспыхнуть у них над головами. Они копошились, тыча друг в друга влажными носами, тянули почти невесомые лапы, и Маша не выдержала, присела к ним, накрыла клубок рукой – котята примолкли и замерли, словно бы почувствовали ее тепло.
– Дурью не майся, – посоветовал Стас, – намучаешься с Сахарком своим. А этих нам коробками подбрасывают, каждую неделю, я уже, как заправская мамуля, любого инвалида с пипетки выкормлю…
Маша посмотрела на него снизу вверх – он хмурился и специально кривил лицо, но Маше показалось, что она впервые увидела его настоящим. Без этой шелухи в виде сигарет, саркастично приподнятой брови и показной суровости – с пеленкой на плече, писклявым комком в ладони, на которого Стас ругался и которого мог ущипнуть за крохотное ухо, но все равно кормил.
– Дохнут, как мухи в рамах. – Он кивнул на окно. – Но кого-то выхаживаем, живут себе в клетках. Некоторых на улицу выпускаем, когда место заканчивается. И денег нет. Даже на еду.
Маша осторожно кивнула, не зная, что сказать. Внутри нее разлилось чувство, которое она прежде не испытывала и которому потому не могла подобрать название, – что-то вроде нежности, желания прийти сюда и завтра, и послезавтра и вместе со Стасом заталкивать в уличные вольеры куртки с заброшенных дач, подсыпать накошенную за городом траву и нести молоко в трехлитровых банках для котят, которые снова поползли из корзины, но Стас быстро накрыл их пеленкой, чтобы не разбежались.
К забору подъехала машина, заглох мотор. Посигналили.
– Это тетя. – Стас нацепил на лицо маску. – Сейчас я корм занесу, он по десять килограммов, а у нее спина сорванная, она и телят этих, ну, псов, на себе к ветеринару таскает, а потом…
– Помочь? – предложила Маша, не зная, чем она может быть полезной.
– Тут сиди, – скомандовал он. – Следи за этими.
И ушел.
Маша улыбнулась закрывшейся двери и почувствовала – вот оно.
Вот.
В нужный дом она приехала за полчаса до назначенного времени – Маша ненавидела опаздывать и всегда нервно грызла опушку на капюшоне куртки, если задерживалась хотя бы на минуту. Переноску с Сахарком, замотанную в тряпки и простыню, она спрятала в одной из комнат – Виталий Палыч фыркнул, блеснул глазами, но никаких комментариев не последовало, и Маша была ему за это благодарна.
Ее немного подташнивало от голода. Она собиралась не есть до позднего ужина, чтобы сахар пришел в норму и было не так стыдно за съеденную половину пирожка. Пирожок… Вот бы купить целый поднос вкуснющих столовских пирожков и съесть их, обжигаясь и запивая сладким какао, – настоящая предновогодняя сказка.
Дом был загородный, с высоким каменным забором и сухими кустами роз, высаженными у плиточной дорожки. Маше пришлось трижды перечитать сообщение от Палыча, чтобы поверить – да, ей именно сюда. Она ни капли не удивилась бы очередной однушке в спальном районе, но в такие дома их никогда не звали. Тут находились и родственники, и многочисленные наследники, жадные до воспоминаний и куска общего семейного пирога.
По пятам за Машей и Виталием Павловичем ходила какая-то близкая родственница умершего – в черной косынке и черной блестящей кофте, бесконечно улыбалась кому-то в телефоне и следила краем глаза, чтобы никто ничего не утащил. Внутри дом оказался небогатым и обшарпанным, но с претензией на благородство – с золотыми вензелями на обоях, начищенным паркетом и гипсовой статуей, перекошенной, косоглазой, якобы в древнегреческом стиле. Всюду были заметны потертости и подклейки – денег у хозяина отчаянно не хватало на все желания и капризы. Маше отчего-то стало его жаль.
Они с Виталием Павловичем устроились на здоровенном бело-блестящем диване, сложили руки на коленках и приготовились ждать.
– А вы с нами будете? – с вежливой улыбкой спросила Маша.
Родственница фыркнула:
– Нужен он мне больно… Да и никому эта гадость не нужна, но раз написал в завещании, то пусть уж. Где там ваши все, а?
– Спешат со всех ног, – не удержался Виталий Палыч, которому эта поза со сложенными ручонками, по-видимому, казалась унизительной.
Но он сидел, потому что пристальная слежка, как в супермаркете, где за тобой по пятам следует продавщица и делает вид, что просто поправляет бутылочки на витрине, была невыносимой.