Маша замешкалась – идти куда-то с этим типом в бушлате и сапогах ей не хотелось, тем более что низенький дом выглядел едва ли не заброшенным. Но она знала, что на улице тетю не дождется, замерзнет и сбежит, а поэтому выбора не оставалось. След в след за провожатым проваливаясь в глубокую, чавкающую грязь, она пошла к перекосившейся двери.
Выкошенную поляну у кирпичного дома застроили, как деревенское подворье, – громоздились вольеры из железных прутьев и крепкой сетки, из старых досок и проволоки, и отовсюду из щелей светились жадные и тоскливые собачьи глаза. Маша и представить не могла, что кошек и собак держат в одном приюте, – а где бы им еще быть, у них по всей области этих приютов и не найти даже, никто не хочет заниматься бездомными животными. Денег это не приносит, а затрат и времени требует немало… Только волонтеры и справляются. Маша нащупала в кармане несколько мятых стольников и испугалась вдруг, что Сахарка придется выкупать, а у нее с собой ничего нет… Ответственность, взрослость!
Маша решила не расстраиваться раньше времени.
И все равно расстроилась.
На крыльце стояло алюминиевое ведро с горячей кашей, из которой то тут, то там, как черные гнилые стволы из речного потока, торчали кости, и незнакомец попросил Машу подождать. Он убрал лопату и рабочие рукавицы, плеснул половником по пестрым мискам, чашкам и тарелкам. Псы забегали взад-вперед, заскулили, залаяли, и одному из них, безухому и припадающему на лапу, Маша даже улыбнулась, хотя побаивалась собак. Тот в ответ добродушно завилял хвостом, а когда ему в вольер спустя мгновение влетела миска с кашей, то радостное тявканье разнеслось по всем окрестным дворам.
Псы были неухоженные, в струпьях и с густым слежавшимся подшерстком, но никто из них не выглядел отощавшим или больным. Маше захотелось тоже покормить их чем-нибудь, хотя бы огурцом или грушей, но она постеснялась лезть в сумку за овощами и фруктами – засмеет ведь. Обед подходил к концу, псы довольно чавкали, вылизывая пустые миски, каша в ведре закончилась.
– Заходи, второй этаж, первый кабинет. Можешь чайник щелкнуть, я переоденусь пока.
Маша поднялась по лесенке, озираясь по сторонам. Кажется, это была старая контора, которую неловко переделали в офис, и теперь комнаты стояли пустые, заколоченные, лишь кое-где висели распечатанные на принтере таблички: туристическая контора, замерщики окон, установка кондиционеров. На стене под огромным, кое-как прикрытым листом картона окном пестрел масляный затертый пейзаж. Художнику не хватало ни умения, ни таланта, но рисовал он искренне и с душой. Маша любила такие картины. Непропорциональный и какой-то весь выгнутый мужичок шел по песчаной дороге, а вокруг него цвели тюльпаны и ирисы, свисали сочно-зеленые лианы, облетали кленовые листья, и небо с облаками-перышками казалось высоким, недостижимым… Маша долго разглядывала выпуклые мазки, даже трогала их рукой, и ей казалось, что картина эта – хороший знак. Не обязательно во всем быть идеальной. Надо просто делать свое дело и верить, что получится. Улыбка против воли растянула губы, и Маше захотелось скорее увидеть Сахарка.
В нужной комнате стояло несколько деревянных кресел с вязаными накидками, стол с подпорками вместо ножек, а на побеленной серой стене – календарь с котятами за прошлое тысячелетие. С подоконника едва слышно хрипело радио, рядом с чайником в пакете лежали сахарные крендельки и песочное печенье, пахло пылью и старостью.
Маша не глядя зажгла электрический чайник и присела на краешек одного из жестких кресел. Сквозняками тянуло со всех сторон, незаклеенные окна тоненько дребезжали и позвякивали, но то ли от толстого старушечьего ковра под ногами (на который Маша смогла наступить, только разувшись), то ли от неубиваемых, расползшихся алоэ в пластиковых ведерках из-под майонеза кабинет казался ей на удивление уютным.
А потом появился незнакомец в растянутой футболке и даже наспех причесанный, без сена в волосах. Буркнул, не глядя:
– Стас.
– Маша, – быстро ответила она.
– Сладкое будешь?
– Нет, спасибо. – Маша понадеялась, что он не станет расспрашивать.
Стас и не расспрашивал. Налил две кружки крепкого чая, проглотил пряник одним махом и упал за теткин стол:
– Рассказывай.
– Что?
– Ну, почему кота этого решила забрать, он же облезлый, дикий. Где живешь и с кем, хватит ли у вас денег на уколы, на питание ему, нет ли детей маленьких. Прорепетируем перед тетей.
И Маша, отхлебывая горький кипяток из кружки, принялась рассказывать. Она ничего не утаивала, говорила обо всем: о волонтерстве и муже Анны Ильиничны, о вычищенной слабыми руками квартире, о мисках Сахарка у стены, которые теперь лежали в Машином рюкзаке на всякий случай, и о том, как они обычно разбирали вещи. Как Галка пререкалась с Палычем, Кристина рылась в поисках чего-нибудь для картины, а сама Маша… «ну, тоже помогала». Ни слова о слезах, которые сопровождали каждый ее вечер с чужой «душеводицей», как любила повторять Дана, – значит, все же спрятала от Стаса немного. Щеки потеплели от смущения.