Она заглянула на кухню, потом в спальню, надеясь, что мама просто крепко спит, – так и вышло. Сморщенная, уменьшенная в размерах мама лежала на подушке почти всем телом, серые щеки ее ввалились еще больше, она дышала через силу, с трудом вгоняя в легкие затхлый кислород. Отечность после химии прошла, как облезает с газонов весенний снег, и обнажилась сырая почва, бесплодная, неживая. Галка отвела взгляд. С каждым приездом мама угасала.
Главное, что дышит. Галка сняла со стула плед, осторожно укрыла выпирающие косточки под синюшной кожей, за которые все еще каким-то чудом держалась душа. Или дух, или сознание, черт их знает… Галка видела только, что мама еще здесь, и уже этого было достаточно. Она забила холодильник продуктами, наспех пожарила картошку и натерла свежую капусту с морковкой на салат, раньше мама его очень любила – с укропом, правда, с маслом… Может, ей и нельзя было сейчас это есть, но Галке хотелось порадовать маму хотя бы запахом. На всякий случай она быстро почистила луковицу, соорудила суп на куриной косточке, жиденький и пресный.
Лилии Адамовне, по-видимому, маму подкармливать было некогда.
Часы поторапливали Галку, напоминали о ночной смене, но будить маму не хотелось. Пусть отдыхает. Галка доказывала себе, что это забота, но это опять было малодушие – так легко было представить себя маленькой, дожидающейся маму с работы. Вот придет она, пахнущая ветром и терпкими духами, обрадуется ужину. Они поедят и будут смотреть какую-нибудь глупую комедию, обнявшись на диване, пока мама не уснет, а потом Галка выключит телевизор и долго будет лежать, радуясь своей взрослости и самостоятельности.
Она прибралась в квартире, то и дело заглядывая в маленькую комнату с наглухо закрытыми шторами, во мрак и тьму, в кисловатый запах мочи и старости у молодой еще мамы. Чаще всего в последние дни Галка задумывалась о смерти: понимала, что не встретилась еще с ней, что мысли эти наивные и расплывчатые, картинки – страницы чужих представлений, но не думать не могла. Лучше бы мама уходила без боли, в спокойствии, не растягивала бесконечно свою предсмерть. Эгоистичная часть Галки радовалась, что время еще есть и можно все же попытаться подобрать слова, и проститься, и подготовиться. Для нее, конечно, больная, умирающая мама была лучше мертвой. Но другая ее часть, бо́льшая, не желала матери таких мучений.
Только мама никогда не признается, каково ей самой.
При виде запыленных полок вспомнилось, как Людмила торопливо надиктовывала Галке свой номер телефона, совала в руки истертые на пятках вязаные мужские носки, как просила взять баночку острого лечо, и в желудке у Галки холодело.
– Бери, пап. Все, что захочешь.
– Это Галина, – повторял усталый от волнений Палыч, – не твой отец. Просто воспоминания, понимаешь?
Галке хотелось поскорее оттуда сбежать, и поэтому она кивала на все и, спрятав руки за спину, пятилась к двери. Потом, правда, ругала себя за пазлы – любовь Михаила Федоровича проросла в ней корнями, и пришлось идти в магазин, брать самую большую коробку, стоящую для Галки каких-то фантастических денег. Железная дорога, угольный состав с белым облаком дыма, осенний лес с еловыми лапами… Это тоже перешло от Михаила Федоровича, который обожал ездить в душном плацкарте, бродить среди выставленных в проход чужих ног, среди запаха горячей лапши и запеченных с чесноком куриных бедер, глядя на мелькающие за окнами пасторальные пейзажи…
Соседки доказывали друг другу шепотом, что Галка сошла с ума.
Она была с ними согласна.
Михаил Федорович прорывался, влезал в голову и выталкивал Галку в безвоздушное пространство, висеть в солнечном свете и кружащих пылинках, и тогда ее тело не понимало, чье оно вообще – старика, горюющего по дочери и прежней жизни, или молоденькой Галки? Она то заставала себя бродящей под окнами квартиры (не своей, нет, Михаила Федоровича!), то пугалась включенного в комнате света – кто там, неужели Людоедик забежала в гости? То падала на лавку посреди проспекта и, оттягивала шарф, а мокрые снежинки впитывались в ее вытянутое, расплющенное даже по ощущениям лицо, и билась мысль – зачем он едет к матери?! Мать давно померла, ее похоронили на деревенском погосте. Старушка ушла тихо и незаметно, два года готовилась к смерти и копила деньги, подшивала передничек. Михаил Федорович приезжал к ней на родительскую, полол траву, раскладывал крашеные яйца и рассыпчатый куличик по блюдцам…
Нет, она – Галка! Она едет к маме. Своей, живой. Пока что.
Мама все чаще капризничала, только капризы у нее были недетские – она просто не хотела умирать. Собираться к ней стало еще сложнее, день за днем Галка с матерью ругались из-за любого пустяка, шипели друг на друга, но обе далеко обходили тему смерти и похорон. Спрятаться под мамино крыло уже было невозможно, и Галка считала это очередным признаком взрослости, надвигающегося одиночества.
– Соседушка? – хрипло и наугад позвала мама, и Галка бросилась к ней.