Забрать бы маму с собой в общагу, спрятать под полосатый матрас в чьих-то давно высохших чайных лужицах и бог знает в чем еще, только бы смерть не нашла ее, не забрала к себе. Но пришлось нести маму обратно на кровать на пару с Лилией Адамовной, поить ее супом с ложечки, а мама щурилась и агукала, только бы чуть скрасить эту слабость, и Галка подыгрывала, вытирала губы платочком. Потом мама снова заснула, но соседка стояла над плечом, пыхтела, распространяя запах хозяйственного мыла и старой, сухой кожи, а Галка никак не могла придумать, как бы выставить ее вон.
У дверей Лилия Адамовна не выдержала:
– Галочка, мои соболезнования.
– У вас что, кто-то умер?
– У меня? – моргнула она. – Нет, но мама твоя…
– Вы денег хотели попросить или чего? – вздохнула Галка, не настроенная на глупые беседы.
Проверила на всякий случай ключи в сумочке, замоталась шарфом, словно надеялась спрятаться. Я в домике, я в безопасности, мама молодая и сильная, а самая страшная проблема – тройка по физике, потому что не быть больше Галке хорошисткой…
Лилия Адамовна поджала губы:
– Я могу и не просить.
– Извините меня. – Галка растерла припухшие веки, понимая, что снова ищет виноватого. – Вот, все, что есть в кошельке, потом еще принесу.
– Ты неси, неси. Бензин дорогой, машинешка наша не молодеет, да и мы еле на таблетках ползаем… Кормить маму твою скоро нечем будет, одной перловкой все трое перебиваемся, а ты мармелад вон покупаешь…
Галка кисло улыбнулась ей. Она отдавала соседке бо́льшую часть своей зарплаты, денег едва оставалось на дорогу и скудную еду, а от Лилии Адамовны явно пахло подкопченной горбушей. Но злиться было не на что – Галка высунулась на миг из своего огромного шарфа, подсчитала мысленно, сколько месяцев уже не колола матери уколы и не ставила капельницы в вены, не выносила судно, не застилала кровать клеенчатыми пеленками… Не сидела рядом, когда после очередного курса химии маму выворачивало в пластиковый таз и она клялась, что вот-вот выплюнет печень, а противорвотные – «разводилово для лохов». Это Лилия Адамовна со своим никогда не видимым, но бодрым Иваном Петровичем возила маму в онкоцентр, на анализы и приемы, бегала по аптекам и получала льготные лекарства, научилась ставить катетеры, с легкостью пробивала вены, да и вообще – что бы без нее Галка делала?
– Спасибо вам, – сказала она со всей искренностью, которую только смогла внутри наскрести.
– Сколько надо, столько и будем ее провожать. – Соседка потупила взгляд и молитвенно сложила ладони.
В подъезде Галка спустилась на один пролет, присела на ледяные ступени и закурила. Заполнить пустоты в груди горячим дымом не вышло. Галка знала, что теперь приезжать к матери будет еще труднее, хотя раньше думала, что они добрались до потолка. Двойственность окружала ее: вроде бы сидишь с мамой, особенно со спящей, гладишь ее по руке и радуешься, что она здесь, а в то же время выглядываешь в прихожую, и все внутри скручивает, так хочется бежать. Как показывать свою любовь, когда времени почти не осталось? Лилия Адамовна на прощание всучила Галке мусорный пакет со скрипящей упаковкой из-под мармелада, но разве это о любви? Сладкое и сладкое… Цветы, громкие клятвы, траурные речи – мама высмеяла бы все это или даже разозлилась бы.
Галка медленно выпустила дым в потолок, пощелкала зажигалкой – колесико заедало. Заедала и она сама.
Пришла мысль об облегчении – мама умрет, и тогда… От мысли этой было стыдно, и Галка отгоняла ее прочь, но понимала, что после маминой смерти мало что останется в жизни страшно, да и чувство вины чуть сдвинется в прошлое, а то, как бывает, сидишь в общаге или разбираешь очередную конуру, а могла бы с мамой побыть… Галка маму любила так, что больше и некуда, а поэтому от одной мысли об облегчении сразу чувствовала себя бездушной, никчемной.
Она надеялась, что увидится с мамой еще хотя бы раз. Но понимала, что когда-то эти разы закончатся.
…Михаил Федорович заглянул в пакет – там, на целлофановой глубине, лежал крохотный коробок с пазлами. Лупоглазый щенок щурился с картинки, и Михаил Федорович вздохнул. Ну чего там собирать? Правда, ни на что другое денег не осталось, так что пусть хотя бы щенок.
Сейчас он вернется домой… в общагу… (в общагу?) и выложит новую картину. Единственное, чего он не понимал, – откуда же взялась такая нестерпимая, въедливая тоска, от которой даже водка не избавляла?
Кристина запустила колонку – пощелкала, выбирая советские хиты, которые так любила слушать мать в предновогодний вечер, когда вовсю крошились майонезные салаты, досаливались куриные бедра в раскаленной духовке, а Кристина пряталась в комнате и листала ленту в телефоне. Столько лет прошло, а музыка эта все еще успокаивала, выдергивала в спокойное детство.
Колонку пришлось бросать в сугроб, тянуться за старой челночной сумкой, в которой лежали и картины, и широкая клеенчатая скатерть с лупоглазыми праздничными оленями. Ветер забирался под куртку, щипал лицо, но Кристине было не привыкать торговать на свежем воздухе.