Почернело, зажглись холодно-белые фонари, разлился по сугробам их холодный свет. Люди почти иссякли, разве что трудоголики мерзли и приплясывали на остановке, дожидаясь автобусов или захудалого трамвая. Кто-то еще прогуливался мимо клеенки, словно на выставке, и Кристина опять полезла за термосом. Пальцы ног кололо даже в валенках, бутерброды бурчали в животе, а чай, от которого теперь ныл кончик языка, почти закончился – Кристина пила его мелкими глоточками из крышки, грея об нее побелевшие пальцы.
Она не обратила внимания на женщину, которая присела на корточки за чьими-то ногами и хищно вытянула над клеенкой голую скрюченную кисть. Вот рука эта почему-то отпечаталась в памяти до самых мелочей: глубокие шершавые трещины между пальцами, объеденные до мяса ногти и резиновая, плотная кожа. Пока Кристина разглядывала эту руку, пальцы схватились за самую маленькую из картин, котенка с голубым бантом и глупо-стеклянными глазами, рванули на себя, и женщина бросилась бежать.
Кто-то вскрикнул. Последние прохожие озирались в удивлении, с места сорвался Илья Михалыч, а Кристина осталась стоять, нахохленная, втянув голову в плечи. У нее раньше никогда не воровали картины, ни на автобусной остановке под теплым летним дождем, ни на городской ярмарке, где холсты со всех сторон окружали баночки золотистого меда и переспевшие дыни.
Ни здесь, на проходной.
Колючей снежной крупой ударило в глаза, и Кристина медленно пошла следом – ей казалось глупым и жалким бежать с криком, выдирать котенка из потрескавшихся пальцев, драться за него. Подталкивало почти что любопытство – зачем этой женщине воровать, тем более самую мелкую и неказистую, самую «коммерческую» из картин, как называла их Кристина, оттопырив нижнюю губу?
Воровка не придумала ничего лучше, чем запрыгнуть в салон рейсовой газели, которая стояла с настежь распахнутыми дверьми и лениво дожидалась, пока в салоне наберется хоть немного народу. Следом за женщиной влетел Илья Михалыч, выволок ее на холод и вырвал подрамник из рук. Женщина не сопротивлялась, только щурила воспаленные глаза и прикрывала голову рукой – Илья Михалыч толкнул ее в плечо, и воровка послушно повалилась в снег. Присела, глотая слезы.
Кристина подошла, постояла в молчании. Илья Михалыч замахнулся картиной, будто хотел пробить ее о голову плачущей женщины, но Кристина остановила его:
– Холст-то пожалей.
Он обернулся. Глаза его то ли от охоты, то ли от злобы изменились, и в них так явно и неприкрыто мелькнул Ильяс, что у Кристины все вспыхнуло внутри, и уголок рта пополз вниз, безобразно, как при инсульте. Илья Михалыч тут же отвернулся, прокашлялся и протянул ей глуповатого котенка.
Кристина, не глядя на него, подала женщине руку и помогла подняться, отряхнула тонкое осеннее пальто – левый карман, плотно пришитый темно-синими, не подходившими по цвету нитками, оказался оборван, рукава и воротник засалены, а маленькая сумка шелушилась черными пятнами, словно кожа слезала от солнечного ожога.
Женщина дрожала и извинялась через слово.
– Полицию вызываю, – буркнул Илья Михалыч.
Кристина фыркнула. Спросила у женщины:
– Зачем вы?
Та смотрела в продавленный собственным телом сугроб. Неухоженная и растрепанная, с залысинами – там, где слетела вязаная шапка, светились заплатки белой кожи. Кристина уже видела такое у одноклассницы – та сначала от нервов просто грызла ногти, потом начала выдирать волосы и скручивать их колечками, а после летних каникул вернулась в бандане, которую не снимала даже на уроках. И все равно ее пальцы по-паучьи лезли под ткань, дергали тонкие бесцветные ресницы, и глаза у нее становились такими непроницаемыми, мертвыми… Кристина встряхнула головой.
Женщина забормотала что-то о дочери – скоро праздники, а у них шаром в кошельке покати, а она ведь работает, но ипотека и два кредита, на холодильник и телефон, они все сжирают, остается на еду и квартплату, а хочется праздника, вот она и сглупила, вы пощадите ее…
– Врет, – влез из-под руки Илья Михалыч.
– Лучше бы и правда врала, – сказала ему Кристина.
Женщина вскинула лицо:
– Вы простите, я не должна была так, хотите – пусть полиция приезжает, пусть меня оштрафуют или посадят, я виновата… Я дочери только один подарочек купила. И знаете какой?
Лицо ее прорезало кривой ухмылкой.
– Какой? – Кристина смотрелась в нее, как в зеркало.
– Вафельное полотенчико с тигром, они по тридцать рублей на остановке… Отличный подарок для восьмилетней девочки, правда? Да о чем я вообще… Я поеду. И больше… больше так не буду.