Она приехала на конечную, к заводской проходной. С трудом выбралась из автобуса, картины в жестком кофре цеплялись за сиденья, отовсюду торчали чужие колени и локти, люди возмущались и шипели за спиной, Кристина не обращала внимания. Она приезжала сюда, в дальний конец города, потому что никто из ее знакомых не тянул лямку на металлургическом комбинате, а она почти стыдилась этого «магазина на асфальте». Разве что самую капельку.
Каждую картину она протирала варежкой, примерялась, оглядывая лаковый слой, который не брали ни снег, ни дождь, ни равнодушные взгляды. Иногда Кристине казалось, что если бы она относилась к Шмелю с той же любовью и заботой, что и к своим работам, то всем им – и ей, и Юре, и Шмелю – жилось бы куда легче.
Сгущались сумерки, люди текли через проходную бесконечным потоком, чернокурточным и хмуролицым, а Кристина улыбалась во все зубы и приплясывала, чтобы не окоченеть на ветру. Она раскладывала работы на продажу недалеко от поста охранников, раньше заглядывала к ним с просьбой погреться, но лица сразу становились серо-кирпичными, непроницаемыми.
– Нельзя, штрафанут.
И одними взглядами выталкивали ее обратно.
Она привыкла: брала с собой термос и бутерброды из хлеба и дешевого плавленого сыра, надевала валенки с голубыми ежевичными ягодами, вышитыми на войлочных боках (это мама прислала подарком, Кристина тогда фыркнула и стыдливо засунула валенки в диван, не зная, как они пригодятся), утеплялась пуховыми носками и платком. Платок Юре достался от бабушки, пережил несколько переездов – память все же, но теперь им пользовались то Кристина, то Шмель, когда из щелястых, не заклеенных на зиму окон тянуло сквозняками, а батареи топились едва-едва.
Обычно Кристина продавала рисунки через соцсети или сайты с объявлениями, но иногда сбегала из квартиры, прикрываясь извечным «мне деньги надо зарабатывать». Чаще всего это бывало перед праздниками, Восьмым марта или Днем матери, когда быстрые натюрморты-наброски, ветки мокрой, поникшей сирени или фальшивые пейзажи расхватывались, едва Кристина успевала выложить их на клеенку.
Или вот под Новый год. Кристина специально намалевала всяких заснеженных елок, каминов с желто-оранжевым огнем, собак в дед-морозовских шапках и рассчитывала заработать за один вечер на праздничный стол и подарки для Шмеля. Картины шли потоком – она рисовала их небрежно и быстро, просто чтобы занять чем-нибудь руку и стрясти побольше денег, но иногда против воли получалось хорошо. Как вот этот ночной лес: лунный серебристый свет, будто выпуклые тени на синем снегу и слабый хвойный запах от масляных красок… Расставаться с этим холстом не хотелось, а поэтому на ценнике, криво налепленном на двусторонний скотч, она заломила огромную цену.
Елки купили первыми – мужчина в добротном пальто все поглядывал на часы и притоптывал ногой, пока она искала сдачу по карманам пуховика. Вокруг музыки и красок столпились работяги: кто-то смеялся во всю глотку, кто-то отколупывал ногтем присохшую каплю, а Кристина зазывала всех невыразительным голосом и подкручивала громкость на колонке. О чем-то спрашивали, и она отвечала, приподнимала картины и крутила их, как кусок нежирного мяса на рынке, отчего-то успокаиваясь. Ей нравился этот гам, ярмарочность – быть может, за этим она сюда и сбегала. Кто-то из теток хвалил Кристину тонким голосом, кто-то фыркал и кричал, что вызовет полицию, устроили тут базар-вокзал, людям после смены отдохнуть не дают…
Один лысоватый паренек крутился рядом с Кристиной, сколько бы она ни стояла на морозе, сколько бы ни растирала варежками онемевшие щеки и губы, – обычный такой человек с усталыми глазами и простецким выражением лица. Шапка у него была дешевая, из нее кудрями торчали нитки, он горбился и сплевывал, много курил, а потом предлагал подвезти Кристину на своей старенькой иномарке. Кристина поначалу отказывалась, мало ли что у такого в голове, а в один из дней устала настолько, что просто махнула рукой. Он довез до подъезда, даже не шевельнув пальцем в ее сторону, и Кристина считала его теперь кем-то вроде личного водителя. Они собирали рамы, сминали одеревеневшую клеенку и прятались в салон, где к тому моменту уже вхолостую работала негреющая печка.
Работягу звали Ильей, и ей сразу ударило по ушам сходство с Ильясом, а поэтому она насмешливо звала его Ильей Михалычем, не спросив ни разу настоящего отчества. Илья Михалыч не сопротивлялся, сторожил ее, довозил до дома и ничего не требовал взамен. Она знала, что это только до поры до времени, но не торопила события. Помогает, и на том спасибо.