– В следующий раз тогда отвезу.
И ушел в ночь. Захлопнулись двери, завод медленно поплыл назад и растаял, затерялся в темноте светлым дымом и промышленными прожекторами. По дороге Кристина, навьюченная громоздкими и тяжелыми картинами, заглянула в детский отдел, долго бродила между полками и тосковала. Она взяла больших металлических солдатиков в коробке – дорогих, – потрясла, представила пробитые каски и выставленные ружья-штыки, гримасы на игрушечных лицах и вернула набор на полку. Остановилась на саквояже юного доктора – может, Шмель все же вырастет нормальным и без ее любви, пойдет терапевтом в местную поликлинику, вылечит всех окрестных бабулек, и даже вредная соседка теть Люся до этого дня доживет. Не самая плохая судьба.
За подарок Кристина отдала больше половины заработанных денег, и ни копейки ей сегодня было не жалко. Уже на выходе из магазина пискнул телефон – это Палыч набирал волонтеров на новое дело. И Кристина, все еще зыбко-шаткая, разболтанная внутри, прямо с тяжелым кофром, отправилась туда.
Долго шла по заметенному снегом частному сектору: сюда невозможно было добраться даже на такси, машины намертво застревали в сугробах и на едва прочищенных дорожках. Кристина злилась, что отказалась от помощи Ильи Михалыча, вернее, Валентиныча. В конце концов, он ведь не замуж ее звал… Из кирпичных и жестяных труб тонкими струйками вился дымок и вплетался в едва угадывающиеся силуэты снежных шапок; за каждой шторой горел теплый свет, гудел тоскливо-унылый лай. Кристина валенками проваливалась в невидимые ямы и с трудом тащила картины следом за собой – ей хотелось бросить кофр у очередного забора из профлиста, но столько времени, столько сил было вложено, да и перед праздниками пару раз Кристина еще успеет выйти на продажу…
Улица Садовая сменялась Ягодной, у колонки с водой лежали глыбы наколотого прозрачно-синего льда, а голые кусты и деревья стояли в снежных шапках, недвижимые, равнодушные. Нужный ей домик утопал во тьме – рвалась с цепи собака у калитки, и Кристина обошла ее широким полукругом. Палыч помог снять кофр и унес его в комнату, пожал ей ладонь, как давнему другу.
Она поняла, что почти соскучилась: и по Галке, и по их взаимной с Палычем любви. Сегодня ни Галки, ни других девчонок-волонтеров не было, Палыч на все расспросы только отмахнулся и представил новенькую, Юлю. Эта новенькая была давней Галкиной знакомой, и сегодня именно Галка должна была помочь ей с первым в жизни делом, да вот как-то у Галки не срослось, и Юля теперь то смущенно мялась в углу, то сидела с краю, боясь поднять глаза. Кристина присматривалась к ней: пышные бедра и плечи, усталое лицо. Юля без конца заглядывала в телефон, словно торопила время.
Приехали и волонтеры, едва, но все же знакомые – полная тетка с розовым влажным кончиком носа, будто бы собачьим, и Равиль, студент медколледжа с нечеловечески добрыми глазами, спокойный и сосредоточенный, подрабатывающий на скорой помощи. Он однажды даже приезжал к Кристине на вызов, когда Шмель почти два дня температурил под сорок, и Кристина не сомневалась, что он умирает, и боялась этого, и старалась не слышать подленькие мысли в голове, что так, может, и к лучшему…
А еще в комнате ждала внучка покойного – нечесаного старика, который неодобрительно косился на гостей с фоторамки под траурной лентой. Потрескивали в деревенской печи дрова, в углу стоял затянутый паутиной самовар, все еще ждали хозяина расплющенные тапки. Кристина с сожалением вспомнила про пластиковый короб и подумала, что здесь было бы чем поживиться для картины.
Пахло водкой, печенной на углях картошкой, старостью и затхлостью. Внучка суетилась, прибиралась и протирала лавку тряпками, выносила в предбанник пустые ведра:
– Мы тут с мужем и дочкой будем жить, разбирать ничего не надо.
Про деда она ни словом не обмолвилась, будто и не помнила уже.
Кристина решила не вникать.
Душа в банке оказалась прозрачной, почти невидимой – Равиль уточнил у Палыча, не забыл ли он чего, но нет, старик прятался внутри. Он и из банки выбираться не спешил, вздыбливался слабым паром, едва дотекал до ноздрей. Юлю держали под локти, объясняли ей каждый шаг, успокаивали, как делали это с любым новичком, да еще и старались всегда уменьшить память, разделить ее хотя бы на пятерых или шестерых, чтобы не ударило с непривычки.
Когда старик все же скользнул в распахнутый Кристинин рот, она ощутила лишь слабое эхо, тоску. Знакомые чувства, почти все их бабульки или дедульки были бесконечно одинокими и привыкшими к этому одиночеству, но старик никак не мог с ним сжиться, до самой своей…
Выли за калиткой бездомные псы, и даже щелканье душистых березовых поленьев в покосившейся печи не согревало. Старик мелькнул слабым холодным огнем и рассеялся. Пустота.