Так вот, мир и покой Ванреллы сильно отличались от обыденной жизни многих других стран. Где-то на дорогах свирепствовали разбойники, где-то графы дрались между собой – а как дерутся графы, понятно: они-то вдалеке от поля битвы, а рубятся простые солдаты, когда наемники, а когда и мобилизованные крестьяне. Дилю повезло, он ни разу не попадал в края, где шли войны, хотя однажды какой-то благородный пытался отправить его в свое войско. Диль тогда сбежал и нисколько этого не стыдился. Он не солдат. Кто угодно, только не солдат.
Но зла он видел достаточно. Более чем достаточно. И вот появляется человек со странными глазами и говорит, что зло переполнило мир и начало притягивать что-то страшное из бездны.
– Равновесие нарушается? – встряхнувшись, услышал он голос неугомонного Илема.
– Можно и так сказать.
– Все, что мы делаем, остается, – произнес Кай. – Все наши дела, слова, поступки и даже помыслы. В мире ничего не исчезает бесследно. И пролитая нами кровь умножает имеющееся зло, даже если она пролита ради благой цели.
– Не понял! – возмутился Илем. – На меня нападают, а я должен смиренно сложить руки и подставить шею?
– Не должен. Но лучше избежать драки, чем кидаться в нее очертя голову. Мы больше убегаем, чем деремся.
– Ну так у нас же великая цель! – фыркнул Илем. – Вор и бродяга должны спасти мир. Франк, тебе самому-то не смешно?
– Уже нет. Мир принадлежит ворам и бродягам в той же степени, что торговцам и ученым. Так что и спасать приходится… коллективно.
Илем потер шею, но ничего не сказал. А Диль снова вспомнил равнодушный взгляд Франка, брошенный на Бирама. Равнодушный. Чего стоило защитнику мира это равнодушие? Как смог он принять такое решение?
Или такие решения – его вина? И он тоже старается ее искупить? Но ведь остальные оступились неумышленно, по глупости, а он – сознательно. И как он живет с этим? Как защитник мира мог не спасти собственного спутника?
– Ты опять о вампире думаешь?
Проницательность Франка потрясала Диля. Ну как Франк мог понять, о чем он думает, если лицом своим Диль владел почти безупречно? Или он думает о том же?
Голова шла кругом. Диль с тоской вспоминал совсем недавние времена, когда от него не зависела судьба мира, когда можно было просто идти, не думая вообще ни о чем, слушая пение птиц, шепот ветра в листве или просто собственные шаги. Конечно, о таком комфорте, который Хантел и Бирам считал трудностями пути, Диль и мечтать не умел, зато комфорт был в душе, насколько он вообще мог там быть после случайного взгляда, брошенного на лицо Аури.
Жил, как растение. Перекати-поле. А растениям размышления не свойственны.
Как, спрашивается, мог Диль не поверить, нет, но даже начать допускать мысль о том, что он может сыграть какую-то роль в спасении мира?
Казалось, Дилю лучше бы чувствовать себя в компании Ори, который тоже никакой склонности к размышлениям не имел, но твердо был уверен, что следует делать: драться, чтобы тот, кто должен дойти, дошел и выполнил свое предназначение. Но как-то не сладилось. Вроде бы оба испытывали симпатию друг к другу, но дальше ничего не значащих слов дело не шло. Диль подозревал, что ему мешало слишком легкое отношение орка к необходимости убивать, но что мешало орку? Не слишком разговорчивый Кай порой удостаивал его беседы, но чаще ограничивался теплой улыбкой, которую Диль толковал так: ты мне нравишься, парень, но говорить нам просто не о чем. Чистая правда! Лири тоже стала молчаливой, хотя и была все время рядом. Точнее, он был рядом с ней. Отчаянно хотелось сделать что-то для нее – помочь, поддержать, защитить. Хотя бы от непогоды.
Получалось, что разговаривал он чаще всего с Илемом – или Илем с ним. Это было странно, потому что вору непременно требовалось было докопаться до истины. Но он охотно разговаривал с Дилем, который в этом не нуждался, когда выныривал из своих размышлений и не тратил время на издевки.
Откуда все же такая явная неприязнь вора к принцессе? Диль очень сомневался, что Илема так взволновали жертвы кандийской войны. Он к ближним-то был в очень большой степени равнодушен и заботился преимущественно о себе самом, не могла его так задеть чужая и далекая война, не мог он так относиться к причине этой войны. Может, Лири чем-то напомнила ему Силли?
Однажды он произнес это вслух. Вор хмыкнул.
– Чем? Общего только то, что обе тощие. Эта белобрысая, Силли была черненькая.
– Может, ее положение? Принцесса все же.
– А плевать. У нее положение ровно то же, что и у меня – отбиваем задницы в седлах и пытаемся выкрутиться из неприятностей. Просто она мне не нравится.
– Она девочка совсем.
– Силли едва исполнилось семнадцать, – сухо напомнил Илем, и Диль заткнулся. Не нравится – и пусть, мало ли кто кому не нравится. Не трогал бы лишний раз, ей и так несладко.
