От горьких дум Раджед не заметил, как заснул, забылся. Разбудила его София, которая уже одевалась. Рассветное солнце тускло сочилось сквозь стрельчатые окна, и единственным ярким пятном в унылой темной спальне сияло синее платье. Льор, словно дремлющий кот, сквозь ресницы рассматривал Софию. Его чуткий сон легко рассеивало малейшее движение, но он с теплотой оценил, как старательно возлюбленная стремилась не шуметь.
В неге казалось, будто каменные чешуйки лишь померещились ему. Когда София вышла из спальни, Раджед нервно вскинулся, рассматривая предплечье со всех сторон, ощупывая его и теребя кожу. Никакой боли, никаких ощущений – напротив, полное онемение. Так и есть: камень, щит без нервных окончаний. Чешуйки не исчезли дурным видением.
Заметила ли их София? Поддаваясь порывам страсти, они все еще спали обнаженными – тепло в башне позволяло.
А если заметила, то почему ничего не сказала? Возможно, она вышла из спальни, чтобы тихонько уйти на Землю? Оставить его. Но нет, такая мысль едва задела краешек сознания; скорее, он сам надеялся, что София не будет мучиться рядом с ним, созерцая медленное окаменение чародея.
Раджед, наспех одевшись, скрыв новое уродство под тонкой тканью неизменно белой рубашки, вихрем пронесся через все коридоры в тронный зал, словно его атаковали враги. Портал колыхался молочной белизной, от него исходило приятное тепло, как от свежего морского бриза. Но София обнаружилась в библиотеке.
Сгорбленная и нервная, она сидела над книгами. Раджед не сомневался: она уже заметила первые следы окаменения, однако не впала в истерику и не покинула обреченный мир. Она упрямо искала ответы. Да если бы эти бесполезные книги хоть кого-то спасли! Олугд тщетно двести лет над ними корпел, чтобы освободить Юмги. А здесь счет велся на дни, может, недели.
– София, ты же только проснулась… Не хочешь ли поесть? Отдохнуть? – растерянно приветствовал ее чародей. Библиотека кружилась пылью, застрявшей меж страниц. Казалось, каждый фрагмент бумажного праха отнимает частицу знаний. А ведали ли чародеи хоть что-то на самом деле? Или только подстраивали все знания под удобную им картину мира? При каждой мысли о великом обмане древних Раджед вскипал яростной ненавистью к своему миру. Он ненавидел Эйлис.
Зато душу согревало величайшее – почти безымянное – чувство к Софии, к его идеалу, к его прекрасной даме. Он бы посвящал ей стихи, складывал оды, играл на альте. Ведь она все еще не успела оценить его праздные таланты. Все время они проводили в библиотеке, искали с остервенением сумасшедших новые тайны, новые способы завершить мозаику, сотворить заклинание, которое бы вернуло самоцветы в недра. Уже никакие богатства не имели значения, а сундуки в подземельях лишь тяготили.
– Да. Проснулась. И что же? – вскинулась София. Руки ее вздрогнули, сминая пожелтевшие страницы. Знала, она уже все знала. Ничто не укрывалось от нее. Раджед снова ощущал себя виноватым без вины.
– София… Я подумал, может быть, тебе лучше вернуться домой?
– Ты гонишь меня?
Соболиные брови возлюбленной сдвинулись, тонкие губы дрогнули. Она, казалось, злилась, но весь ее образ выдавал скорее растерянность и обиду. Не на кого-то, а на саму несправедливость судьбы. Раджед соглашался: впервые за четыреста лет его сердце покинуло каменный плен гордыни. Но проклятье потерявшего Душу мира обрекало тело застыть в неподвижности.
– Нет, конечно нет, – протестовал Раджед, приближаясь к Софии. – Так зачем ты все-таки вернулась? Чтобы спасти Эйлис или… ко мне?
– Радж, если бы я вернулась только спасти Эйлис, разве я бы… – сдавленно всхлипнула София.
Что же терзало ее? Неужели и правда заметила каменные чешуйки? Следовало еще ночью накинуть рубашку. Хотя она все равно узнала бы, прочитала в мыслях. Да еще, казалось, ее мучила собственная тайная боль, ранящая сердце такой же обидой на несправедливость мира, миров… Они опоздали на тысячи лет, они разминулись на сотни дней. И пламя любви разгорелось к концу, когда уже не сдвинуть тяжелую ношу могильной плиты.
– Опять я говорю какие-то эгоистические глупости. Но ты как будто куда-то торопишься.
Раджед рассматривал бирюзовые озера ее глаз, отогревал в своих ладонях ее ледяные руки.
– Нет, нет. Конечно нет, – неумело лгала София.
– Софья, я боюсь… что ты снова покинешь меня. Но лучше бы тебе покинуть Эйлис, здесь так опасно!
Любимая только подалась вперед и поцеловала его, ничего не ответив. Она обнимала своего пропащего чародея, ее лоб упирался в его ключицы.
– Ненавижу этот мир, который способен только забирать, – невольно сорвалось с губ чародея. У него отнимали чудом обретенное сокровище, его радость, его светлый луч в темных катакомбах.
На это заявление София вновь встрепенулась, глаза ее на миг зажглись яростью, как в те времена, когда они жестоко спорили, когда она твердила правду о бесчеловечных поступках чародея. Понадобилось семь лет, чтобы ее слова достигли его ушей. Но она тут же смягчилась и спокойно произнесла с рассудительностью мудреца:
