радовать направо и налево, принося людям радость, я вспоминаю, как наиболее яркий
момент. Я и мои дочери оделись и обставились. Среди красивых вещей жизнь стала
приятнее. Особенно расцвела моя комната, когда я выкрасила ее голубой масляной
краской, и в ней появилось несколько предметов красного дерева. Мне было тогда 58 лет, я
решила на полгода оставить работу. А летом я позволила себе роскошь съездить на месяц
в Сочи с полным комфортом. На вокзале перед отъездом мой зять Николай
Константинович познакомил меня с кинорежиссером
дорожных недоразумений. Но я ехала одна в четырехместном купе экспресса, и такое
путешествие не доставило мне ничего, кроме удовольствия. А на чету Петровых я
искренне любовалась. Они, очевидно, были молодожены. Она - юная, очаровательная,
похожая на девочку-подростка. Он, обращаясь к ней, все время называл ее «детка» и
«деточка». В Сочи мы с ними расстались, они проехали дальше.
68
В Сочи я остановилась в гостинице «Ривьера», у меня была прекрасная комната с
верандой, выходившей в парк, где в это время цвели магнолии. Букет из этих цветов все
время стоял у меня на столе. С помощью изящного вкуса моей младшей дочери Нины я
была хорошо одета. Благодаря знанию языков я как-то сразу попала в компанию
иностранцев. Много времени проводила я с француженкой, женой первого секретаря
посольства мадам Паяр. Мы с ней настолько подружились, что при отъезде она прислала
мне громадный букет цветов с милой запиской. Два письма написала она мне в Ленинград, я ей отвечала, но дальше переписка замолкла. Отдавая должное вкусу моей дочери, эта
парижанка как-то спросила меня: «Ou faites vous vos toileltes?» (Где вы шьете платья?).
Какое приятное впечатление сохранилось у меня от этой милой женщины! Ее нельзя было
даже назвать красивой, но какая она была обаятельная, приветливая, веселая! Она жила в
отеле с четырехлетним сыном и бонной. Несмотря на ее постоянное оживление, у нее
проскальзывало недовольство, неудовлетворенность жизнью. Она скучала по родине,
большой пост вечнозанятого мужа мало интересовал ее, а только обрекал на одиночество.
Мадам Паяр собиралась приехать ко мне в Ленинград повидаться, думала и я попасть в
Москву, но все это не удалось. По моим сведениям, она с мужем скоро покинула
Советский Союз.
Кроме мадам Паяр, я познакомилась и подружилась в Сочи с американцем-фермером. Мы
много с ним гуляли, вместе обедали. Он поразил меня высоким культурным уровнем.
Узнав, что я работала по народному образованию, он с большим интересом расспрашивал
меня, как прошла у нас ликвидация неграмотности и как строится работа в школах.
Первые дни нам было трудно понимать друг друга, бывали случаи, что приходилось
прибегать к карандашу и бумаге, а потом дело пошло.
Познакомилась я также с женщиной-скульптором, приглашенной для выполнения ряда
работ по украшению курорта. Моя двоюродная сестра Н.И. Рейц, тоже проводившая лето в
Сочи, зашла как-то ко мне и застала у меня на веранде целое общество. Она писала об
этом визите своей семье: «Женя по обыкновению и здесь окружила себя интересными
людьми...».
Совершая обратный путь, я опять очутилась одна в четырехместном купе с отдельной
уборной и была очень счастлива. «Вот, – думаю, – как везет». Но не тут-то было. Прошло
несколько часов, и ко мне вошел гражданин с чемоданом – главное к ночи, когда так
стесняет присутствие человека другого пола. Мы улеглись. Я очень боялась, что мой
спутник захрапит, тогда конец моему и без того плохому, тревожному сну. Я еще не успела
задремать, как наш вагон встряхнуло с такой силой, что опрокинулась банка с цветами
мадам Паяр, стоявшая на столике около окна. При слабом свете ночника я встала, чтобы
привести в порядок букет. Ровное дыхание моего соседа убедило меня, что он умеет спать
без храпа. Но все-таки не без злорадства я увидела, что вода из букета вылилась
прямехонько в его туфли. Вот будет ему сюрприз, когда он проснется! Не знаю, как он
обошелся с туфлями, но мы с ним хорошо провели вместе целый день и очень
подружились. Главное, оказались старыми знакомыми. Он был как-то по делу в
Ленинградском Губграмчека, и, хотя с тех пор прошло десять лет, сразу узнал меня.
Директор какого-то крупного завода на юге, он ехал по экстренному вызову в Москву. Этот
вызов его очень беспокоил. Мне он показался человеком сухим и деловым.
Миновало полгода моего бездействия, и я стала тосковать по работе. Поступила
библиографом в Научный институт телевидения. Там проработала два года. Сговариваясь
с заведующей библиотекой о моих обязанностях, мы твердо установили, что я и мой
редактор составляем особый самостоятельный участок работы. Институт телевидения
первые месяцы своего существования помещался в Лесном, и вот туда мне надо было
приезжать к 9 часам утра. Вставать приходилось до 7, чтобы успеть убрать комнату. Так
как дело было зимой, то случалось выходить из дому до света, часто при луне и звездах.
Волнуясь, что просплю, я лишилась сна, обострилась бессонница. Затем институт стал
