Береговая линия располагалась прямо за проезжей частью перед отелем. Между берегом и дорогой был широкий, вымощенный камнем тротуар, на котором устроилась стайка голубей. Всем своим видом они давали понять, что это их территория – красные глаза, острый клюв, серые крылья, тонкие лапки; они толпились, сновали туда-сюда, клевали зернышки. Порой они неожиданно срывались с места и улетали, потом возвращались и снова топтались по тротуару. Они ни минуты не сидели спокойно, но при этом не создавали шума. Прохожие, которых было довольно много, наступали друг другу на пятки, но никак не нарушали райскую идиллию этой стайки голубей. Некоторые горожане покупали зерна и бросали их голубям. Рядом с этим птичьим царством примостились несколько детей, они хлопали в ладоши и прыгали. Продавцы зерна стояли неподалеку, замерев на месте, словно скульптуры Родена.
Я прошел несколько шагов и оказался на берегу рядом с величественной и одновременно грациозной аркой – теми самыми Воротами Индии, возведенными англичанами. Перед аркой простирался необъятный и безбрежный Индийский океан, за ней начиналась индийская земля. Эти ворота были символом колониального завоевания Индии, памятником превосходства колонизаторов. Говорят, что генерал-губернаторы, отправленные из Великобритании, высаживались на берег именно здесь. Считается, что, пройдя через ворота, они попадали в Индию. Когда наследный принц Великобритании, принц Уэльский, посетил Индию, он также сошел на берег именно здесь. Тогда еще свежа была память о колесницах с четырьмя лошадьми и воздушных балдахинах.
Однако с тех пор много воды утекло, мир сильно изменился. И где же эти некогда жестокие и надменные чужеземные захватчики? Остались только своевольный океан, величественные ворота, волны, разбивающиеся о берег, и звуки прибоя, которые разносятся по всему городу. Индийцы ходят по своей земле с гордо поднятыми головами. Голуби, курлыкая, взлетают в небо, а Ворота Индии напоминают нам о былом расцвете и упадке, возвышении и гибели. Оказавшись в Мумбаи, невозможно не обратить внимания на эти ворота. Поскольку мы выступали против колониализма, мы не стали входить через них, а наоборот, вышли.
Мы зафрахтовали лодку и отправились в пещерный комплекс Элефанта [43], где находится собрание древних статуй. Грот показался мне небольшим, изваяний было немного, дополнительных поясняющих надписей я не заметил. Зато каждая скульптура благодаря идеально выдержанной композиции и технике исполнения представляла собой бесценное произведение искусства. Эти статуи можно включить в собрание шедевров мирового наследия. Художественный талант индийского народа произвел на нас неизгладимое впечатление.
Также невозможно забыть ни с чем не сравнимое гостеприимство и доброжелательность наших друзей из Мумбаи. Так получилось, что мы приехали во время большого праздника Дивали, или Фестиваля Огней [44], и местные писатели, художники, музыканты и танцовщики пригласили нас вместе отметить это событие. Мы вошли в большой двор. По обе стороны извилистой дорожки прямо в траве были расставлены свечи. Два ряда огней напоминали череду электрических фонарей, освещавших дугообразную набережную Мумбаи. Это известное и очень красивое место носит образное название «Ожерелье королевы». Подобную волшебную картину я видел в детстве, когда ночью бывал на храмовых праздниках в Китае. «Ожерелье» вывело нас в большой зал, озаренный светом бесчисленных свечей. Хотя электрический свет выключили, в зале было светло как днем. Все сидели на полу и наслаждались выступлениями знаменитых индийских артистов. Сначала мы слушали сольное выступление мастера игры на ситаре. Я не могу найти слов, чтобы описать изящество той мелодии. Ее можно передать только строчками из стихотворения поэта танской эпохи Бо Цзюйи:
Мелодия, казалось, продолжала струиться подобно шелковой нити даже после того, как мастер закончил играть. Этот звук походил на паутину в конце весны и был так тонок, что уловить начало и конец было невозможно. Далее знаменитый танцовщик исполнил танец. Последним выступал поэт, он декламировал стихи о китайско-индийской дружбе на языке урду. Слов я не понимал, но плавная мелодичная интонация и особенно рисунок стиха, основанный на трехсложной рифме, очень тронули меня. Ритм проникал в самое сердце, словно создавая некую духовную связь, будто я вдруг овладел языком урду и понял смысл оды, сочиненной поэтом. Мое сердце билось в такт его голосу, я был воодушевлен.