Мумбаи – молодой промышленный город, а Кочин – его младший брат. Долгое время я был уверен, что для воспитания чувства прекрасного следует посещать только древние исторические места и памятники. Мне нравилось бродить среди руин или под сводами старинных пагод и буддийских храмов, а размышления о прошлом доставляли большую радость и заставляли трепетать перед древностью. Часто я мог увлечься так, что забывал обо всем вокруг. Развивающиеся индустриальные города меня не особенно интересовали. Однако, оказавшись в Мумбаи, я понял, что этот город является свидетелем новой истории и символом дружбы. Возле величественных ворот, на шумных улицах, рядом с устремляющимися ввысь домами, в выстроившихся в ряд торговых лавочках мы можем ностальгировать о прошлом, одновременно вглядываясь в туман будущего. Когда мы видим крепко стоящий на ногах индийский народ, когда думаем о павшем колониальном режиме, наблюдаем за голубями, слышим шум морских волн, хочется спросить: «Задаешься вопросом: кто правит судьбою всех живых на бескрайной земле?»[49] Ответ прямо перед глазами. Мумбаи, который многое повидал, ответил на этот вопрос.
Прошло уже больше двадцати лет, но я до сих пор вспоминаю индийца, держащего на руках ребенка. Особенно живо его образ встает передо мной сейчас, когда я в третий раз ступил на индийскую землю. Вглядываясь в людей, сходящих с поезда, я представлял, как этот человек вдруг появится из шумной толпы; по-прежнему одетый в неброскую одежду и с добродушной улыбкой на смуглом лице. Малыш трех-четырех лет у него на руках будет тянуть ко мне крохотные ручки, на его румяных щечках появятся ямочки от улыбки… Конечно, я понимал, что это лишь мои воспоминания о давно минувшем.
На севере Китая в то время была зима – кружился белый снег и замерзали реки; здесь же, в Индии, где нам посчастливилось оказаться, круглый год царит цветущее лето. Наш поезд мчался на север в сторону Индо-Гангской равнины. Кто бывал в Индии и ездил здесь на поездах, наверняка отмечал некоторое своеобразие конструкции местных поездов. В привычном для нас вагоне есть двери с каждого торца, поэтому можно пройти от головы до хвоста поезда даже во время движения. Индийские вагоны не соединяются дверями между собой, вход и выход есть только сбоку, а значит, перейти к соседям можно только когда поезд стоит на станции. Едва состав трогается с места, каждый вагон превращается в независимое государство.
Мы ехали в специальном вагоне, который был прикреплен к головному. Там были гостиная, спальня, столовая и так далее – словом, все, что могло нам понадобиться. Когда поезд тронулся, мы оказались в нашем замкнутом мирке и как будто были отрезаны от остальной цивилизации. Вокруг меня, за исключением двух индусов, были одни китайцы, все говорили по-китайски и обсуждали в большинстве своем китайские дела. Только посмотрев в окно, можно было удостовериться, что поезд мчит по землям Индии – там виднелись горные пики, возвышающиеся по обеим сторонам железнодорожного полотна, густые леса, журчащие ручейки, бурные реки, рисовые поля, цветущие буйным цветом кусты и деревья, работающие крестьяне, дым, обозначающий, что где-то есть человеческое жилье. Иногда удавалось рассмотреть даже сидящих на деревьях павлинов; порой казалось, что на поле работают крестьяне, но, если приглядеться получше, становилось ясно, что это прыгают обезьяны. Здесь, только здесь я почувствовал, что мы уехали на тысячи километров от родины.
Индийские друзья позаботились о нашем комфорте наилучшим образом, возможно, именно поэтому нам никак не удавалось пообщаться с простым народом в самом поезде. Многообразие местных диалектов будоражило мое профессиональное любопытство, но могло и создать преграду для коммуникации, ведь я не владел ими. Однако мне всегда на помощь приходили жесты, улыбки, знаки – благодаря этому нехитрому инструментарию можно было понять настроение собеседника, и все были в высшей степени довольны. В таких ситуациях язык почти тяготил, и полное молчание могло объяснить те смыслы, которые невозможно передать словами.
На каждой станции мы первыми рвались из вагона и, оказавшись в толпе индийцев, впитывали ее звуки и краски. Людей было очень много: мужчины и женщины, старые и молодые, крестьяне, студенты, военные и даже чиновники или университетские профессора. Разные лица, пестрая одежда – точно карнавал, просто глаза разбегались. При виде нас, гостей из Китая, у индийцев на лицах появлялись доброжелательные и приветливые улыбки. Мы улыбались в ответ и довольные возвращались в вагон. На некоторых станциях нас приветствовали с размахом – несли красные флаги и живые цветы или прямо на платформе устраивали настоящий парад, из-за чего происходила задержка отправления поезда. Мы сердечно всех благодарили. После такого приема пол в вагоне был усыпан лепестками цветов, а на наших шеях висели гирлянды, наполнявшие наш дорожный дом сладкими ароматами. В буддизме есть «Царство Благоуханий»[50] – вероятно, наш вагон становился похожим на него.