А ручка всё скребла и скребла по бумаге, подчёркивая и отчёркивая целые блоки текста, расставляя на полях знаки вопроса. По мере того, как уменьшалась стопка непрочитанных листов, складка между профессорских бровей становилась всё глубже. Содержание и структуру главы, в первом приближении, они согласовали давно. Большие куски материала были опубликованы раньше, в виде статей и докладов на конференциях. Однако нав чуял, у научного руководителя есть какая-то глобальная претензия к его работе. И проблемы с её внятной формулировкой. Наблюдать за чужим мыслительным процессом было занятно. Наконец, чел со вздохом отложил последний лист. Ромига терпеливо, с неколебимым спокойствием ждал комментариев.
— Роман, я много раз говорил: вы отлично пишете. Готов повторить. Ваш текст читается увлекательно, как хорошая беллетристика. Напоминает блестящий научный стиль начала века. Сейчас так, в основном, не пишут, а жаль. Но при том, ваши работы оставляют своеобразное и не всегда приятное послевкусие... Я долго не мог понять, в чём дело, а сегодня, кажется, уловил.
Профессор замолчал на несколько минут. Ромига тоже держал паузу. Лишь вопросительно приподнял бровь.
— От вашей системы доказательств остаётся впечатление, будто вы знаете гораздо больше, чем сообщаете.
— То есть? — чёрная бровь поднялась ещё на пару миллиметров.
— Я читаю ваш текст и чувствую себя зрителем иллюзиониста или человеком, который сел играть с шулером высокого класса. Вы интерполируете ситуацию по известным точкам. Излагаете материал, с которым я работаю дольше вас: памятники, находки, интерпретации. А кажется, был использован ряд дополнительных... тузов из рукава.
— Странные вещи вам кажутся, Геннадий Николаевич, — тонко улыбнулся аспирант. — Впрочем, возможно, я что-то упускаю в изложении. Подскажите, где именно система доказательств провисает? Дополню, исправлю. Давайте прямо по вашим пометкам.
— Сделаем перерыв на чай.
Профессор удалился на кухню ставить чайник, оставив Ромигу наедине с исчирканной распечаткой. Потому не видел, как вежливая улыбка аспиранта превращается в весёлый и злой оскал. Ведя дела с челами, Ромига предпочитал самых сильных, умных, талантливых в своей области. Таких интереснее было пробовать на прочность, водить за нос — или вводить в курс дела по необходимости.
Профессор Старостин
С тем, что система Романа — сугубо для личного пользования, и совершенно не прозрачна для посторонних, Геннадий Николаевич столкнулся очень быстро. Это раздражало, но система выдавала отличные результаты. С первых шагов в студенческом научном обществе по сей день. Профессор не терял надежды когда-нибудь разъяснить для себя этот "чёрный ящик". Студент, а позже аспирант, старательно и очень умело держал дистанцию.
Наливая в большой эмалированный чайник воды из-под крана, зажигая газ, профессор попытался сформулировать точнее: что именно в тексте диссертации могло восприниматься как намёк на "тузов в рукаве". Не преуспел, и это злило. Начал вхолостую, в очередной раз, перебирать в уме факты и домыслы, наблюдения и слухи, связанные с ходячей загадкой по имени Роман Константинович Чернов.
Шестьдесят пятого года рождения. В восемьдесят восьмом поступил на истфак МГУ. Археологию, как специализацию, выбрал сразу, без малейших колебаний. На фоне сокурсников выглядел очень целеустремлённым и взрослым: больше по повадкам, чем по внешности, которая и к концу аспирантуры не сильно-то изменилась.
Не делал секрета из того, что воевал в "горячих точках". О подробностях молчал, ссылаясь на подписку. Спецназ? Да, этого шила в мешке не утаишь. Однажды профессор, смолоду сам не дурак помахать кулаками, наблюдал, как Роман раскидал пьяную драку. Впечатлило.
