Ходили упорные слухи, что Чернов из "конторы". Той, которая "глубокого бурения". Или другой, про которую эмигрант-перебежчик написал занимательную книжку "Аквариум". Подобно большинству интеллигентов своего поколения, профессор не любил и опасался "конторских", но... Многое говорило "за", но многое не вписывалось в представления о типичном человеке из спецслужб. Слишком аристократичен, слишком заметен в любой толпе: внешностью, манерами, речью. Аполитичен до полного безразличия, что говорят в новостях, чья власть в стране. Но даже если Роман оттуда, откуда многие думают, и до сих пор носит "корочку" в кармане, минувшие восемь лет наглядно показали: в Университет он пришёл именно учиться, а не "стучать". Возможно, часть подготовки будущего разведчика? "Долго, сложно, однако кто их разберёт..."
Геннадий Николаевич вздохнул и успокоился. Да, временами загадочность Романа доводила его до белого каления. Но когда изо дня в день, всю жизнь, неспешно роешься в пыли веков, это накладывает отпечаток на характер, независимо от природного темперамента. Археологи, по большому счёту, очень терпеливые и спокойные люди. Профессор привык относиться к загадкам с почтением. Раскапывать их медленно и обстоятельно, словно курган или городище. "Как бы тебе ни хотелось приехать на бульдозере, берёшь совочек, кисточку и снимаешь в день по сантиметру. В частности потому, что раскопать тот же объект второй раз невозможно".
— Геннадий Николаевич?
За песней закипающего чайника профессор не расслышал лёгких шагов по коридору. Вздрогнул, отвлекаясь от созерцания жухлой тополиной листвы за окном.
— Бери свою кружку, доставай сладости. Сам знаешь где. А я пока чай заварю. Мне на днях прислали очень интересный улун. Сейчас попробуем, — подчёркнуто формальное обращение профессора к аспиранту, на "вы", осталось в кабинете.
— Любите вы эксперименты, Геннадий Николаевич! — улыбнулся Рома Чернов, давно вхожий в гостеприимный дом Старостиных. Достал из сушилки высокую чёрную кружку, из колонки — корзиночку с печеньем. Печенье было домашнее, замысловатое на вид. — И дочка в папу. Ириска пекла?
— Да. Я проверял: съедобно. Это всё, что осталось после проверки от двух противней. Вообще, отравителей в нашем роду нет.
Привычка профессора шутить, будто на полном серьёзе, сбивала с толку многих его знакомых, а робких студентов особенно. Роман понимал и ценил своеобразный профессорский юмор. Дегустировал печеньку:
— Очень удачный эксперимент! Надеюсь, улун не подкачает.
Заваривание чая в доме профессора было ритуалом. Повелось ещё с китайцев, давних сокурсников Старостина, приохотивших и посвятивших его в чайные тонкости. По сей день знакомые везли и присылали Геннадию Николаевичу разнообразные чаи из всяких заграниц. А лучше подарка, чем какой-нибудь мудрёный чайник или набор чашек, трудно было придумать. Чайная церемония "по-профессорски" не обязательно воспроизводила китайскую. Действо на кухне Старостиных могло разворачиваться по разным сценариям и с разным реквизитом, в зависимости от компании за столом, настроения, выбранного вида заварки. Неизменной оставалась суть любого чаепития, включая традиционные русские посиделки с самоваром. То есть, служить подспорьем для хорошей беседы.
Отложили, по молчаливому согласию, разговор о диссертации. От достоинств печенья и улуна плавно перешли к людям, пивавшим на этой кухне чай и что покрепче. Профессор, к слову, быстро вспомнил Семёныча:
— Миша предлагал: устроить тут портретную галерею. Гостей дома, которых он будет специально для этого фотографировать. Мол, у тебя, Ген, много известных личностей бывает: учёные, поэты, актёры. Да и просто лица интересные: скучные люди к тебе не ходят. Я тогда отказался. Сказал, у меня кухня, а не доска почёта. Сейчас сожалею. "Иных уж нет, а те далече". Хорошая память могла быть.
— А вы с Михаилом Семёновичем давно знакомы?
— Да больше, чем ты, Ром, на свете живёшь, — задумчиво усмехнулся профессор.
Аспирант тоже усмехнулся чему-то своему. Уточняющих вопросов задавать не стал.
Геннадий Николаевич смотрел на сидящего за столом молодого мужчину, как на ещё одно лицо, которое годы спустя захочется вспомнить. Вообще, самым примечательным, на взгляд Старостина, у Романа было не лицо — руки. Прекрасные в своём совершенстве рабочие инструменты: сильные запястья, узкие кисти, длинные, гибкие пальцы. Пожалуй, слишком изящные, чтобы ковыряться такими в земле, подумал археолог при первой встрече с тогда ещё студентом. Опыт показал, эти руки выглядят холёными даже к концу самых грязных "полей". Вообще, профессор с некоторой ревностью признавал: юнец превзошёл его в умении сохранять безупречно свежий и элегантный вид в экспедиционных условиях. Примерно с такой же непринуждённостью, как сейчас держал тяжёлую кружку. Тремя пальцами за ручку, будто кофейную чашечку. Геннадий Николаевич попробовал скопировать жест, чуть не расплескал свой чай. Поймал тонкую улыбку Романа.
— А Михаил Семёнович не обиделся, что вы отвергли затею с портретами?
