— Нет. Он вообще не из обидчивых. Даже от мысли снимать общих знакомых не отказался. Сделал "доску почёта" у себя в студии, и рад. Тебя, кстати, ещё не уговорил на фотосессию?
— Даже не предлагал.
— Странно.
— Ничего странного. Кажется, он очень проницательный человек. Вы же знаете, я обожаю фотографировать, но терпеть не могу фотографироваться.
— Это я замечал, — рассмеялся профессор. — На всех экспедиционных фото, где ты попадаешь в кадр, получается, в лучшем случае, твоя спина или затылок, в худшем — испорченная плёнка. Удивительно! Просто мистика какая-то! Интересно, как ты исхитряешься сниматься на документы?
— Нормально: надо, значит надо. А когда щёлкают просто так и кто попало, не люблю.
Профессор много раз убеждался: в случае Романа, из "не люблю" неотвратимо следует "не хочу и не буду". И не заставишь, хоть на уши становись. Впрочем, подозревал: Семёныч в итоге не упустит из кадра столь колоритный типаж. Мягкое упорство старого приятеля было подстать аспирантскому. Уж если Мишель в самые строгие времена уговорил почти всех пассий и просто приятельниц сняться неглиже или ню...
Геннадий Николаевич мечтательно, с грустинкой улыбнулся: вспомнил любимый портрет жены. И как они с Зоей это красивейшее фото несколько раз едва не порвали в клочья. Сперва Старостин ревновал жену к фотографу, потом она стала ревновать мужа к изображению себя, молодой. Как отчаянно ему не хватало Зои сейчас, когда она в очередной раз застряла в Ленинграде у больной матери! Будто для ухода за мучительно угасающей старухой мало двух других дочерей, живущих в том же городе. Впрочем, подобные мысли профессор считал недостойной слабостью и проявлением эгоизма. Старательно гнал их. Геннадий Николаевич вместе с Ириской отлично справлялись с домашним бытом, прочие "сантименты" можно пережить.
Профессор строго сжал губы, расправил плечи, выпрямил спину до состояния "жердь проглотил". Роман молчал, задумчиво наблюдая за сменой выражений на лице научного руководителя. Чёрными-пречёрными глазами, в которых зрачок сливается с радужкой, а свет проваливается, будто в два колодца. Этот бесстрастный изучающий взгляд порою выводил Геннадия Николаевича из состояния душевного равновесия. Вот и сейчас закралась крамольная мыслишка, что Роман владеет телепатией и видит собеседника буквально насквозь. "Ну, что за чушь сегодня лезет в голову!"
— Миша — не кто попало. И щёлкает не просто так. Будешь в следующий раз у него в лаборатории, рассмотри повнимательнее, что висит на стенах. Если он не сменил экспозицию.
— Я уже рассмотрел. Кое-что, по-моему, близко к гениальности. И готов поспорить, самое интересное там не на стенах, а по папкам. Надеюсь, со временем Михаил Семёнович покажет мне свои загашники. Я сейчас очень старательно набиваюсь к нему в ученики.
Профессор с непонятной досадой отметил энтузиазм в голосе Романа, когда тот заговорил о друге фотографе. Отозвался слегка желчно:
— Вряд ли Мишель устоит. Но с вашей стороны, Роман, не самое удачное время погружаться в фотопроцессы. До предзащиты месяц, а текст не готов. Я ставил вам задачу напечатать фото на конференцию и к защите. Не более того.
— Знаю, — вздохнул аспирант.
Пожал плечами — и тут же хитро улыбнулся. Чуть склонил голову, прищурил один глаз. Стал вдруг, как две капли воды, похож на чёрного кота, обитавшего в фотоателье, где Мишель подвизался в пятидесятые-шестидесятые. Помнится, зловредная бестия именно так смотрела на людей, втихаря стянув с бутерброда кусок колбасы или "прыснув" на расставленный для просушки зонт. Профессор чуть не сказал вслух: "Брысь!" или "Свят-свят!" Вспомнил: именно в шестьдесят пятом, в год рождения Романа, кота пришиб за разбойные набеги сосед-голубятник. Миша всерьёз горевал и закатил по любимой зверюге шикарную тризну. "Вот ведь напасть! Впору поверить в реинкарнацию".
— Текст будет, и фото будут. В срок или чуть раньше. Если мы с вами, Геннадий Николаевич, не прогоняем чаи весь месяц. Хотя улун роскошный. Плесните ещё чуть-чуть, а?
— А ты налей кипятку. Себе и мне.
Гибкая фигура в чёрном перетекла от стола к плите, с чайником обратно. "И двигается-то он в точности, как тот хвостатый бандит. Нет, улун хорош, но намешали туда братья-китайцы чего-то лишнего. Явно намешали!"
Профессор чувствовал себя сильно не в своей тарелке. "А ещё Рома — вылитый нав, как их Серебрянц описывает". Эта мысль была уже совсем непотребной и права на жизнь не имела по определению! "Но в качестве анекдота..." Только Геннадию Николаевичу было абсолютно не смешно, и он не горел желанием поделиться шуткой со своим аспирантом.
А между прочим, зря. Лишил себя возможности услышать занимательную историю, как студент второго курса истфака МГУ Роман Чернов ходил на лекции к Чокнутому Лёвушке, и что из этого вышло.
