— Что касается жизни и смерти Ленина, — продолжал майор, — то здесь ни у кого нет никаких сомнений. Ты спорил насчет факта смерти Ленина, а они, — он поднял указательный палец правой руки вверх, — приписали тебе сомнения в его гениальности, в верности теории социализма! Понимаешь?
— Понимаю.
— Теперь вот донесение о сочинении некого Баранова. О том, как встретились Ленин и осел! Ох, и посмеялись же мы над этим рассказом! А в донесении отмечено, что это сочинение якобы инспирировал ты, что его будто бы написал под твою диктовку Баранов, полудибил!
— Был у нас такой товарищ, — усмехнулся Зайцев. — Он даже сидел некоторое время со мной за одной партой! Действительно, он многим казался полудибилом…
— Не такой уж он дурачок, как его выставляли, если сумел написать такой рассказ! Все наши сотрудники, изучавшие твое «дело», с полчаса покатывались со смеху! Теперь вот смотри, — Скуратовский перевернул листок, — здесь твои высказывания об Америке. Так, в пятом классе ты говорил, что американцы были нашими союзниками во время Великой Отечественной войны…А что тут антисоветского? Об этом все прекрасно знают! А листок, тем не менее, приложили к делу! В шестом классе ты, по донесению товарищей, рассказывал, что у американцев имелись большие достижения в науке…А у какого народа нет научных достижений? Видишь, опять передергивание! В седьмом классе…Впрочем, снова то же самое. Вот в восьмом классе ты говорил, что восхищен высадкой американских космонавтов на Луну…Но ведь это показывали по телевизору, и все ими восхищались! Однако тебе это поставлено в вину! А школьные характеристики! Всюду одно и то же! Способен, одарен, но…недисциплинирован, подвергает сомнению общеизвестные истины, непатриотичен, поскольку товарищи зовут тебя «Американцем», и другой подобного рода вздор! Вот, смотри, в девятом классе ты усомнился в абсолютной верности взглядов Белинского и Добролюбова. А что тут крамольного? Пусть тогда педагоги докажут, что взгляды этих мыслителей были прогрессивными! Или вот, в десятом классе — насмешки над Львом Толстым! Оказывается, однажды ты заявил на уроке литературы, что таких семейных трагедий, какая описывается в романе «Анна Каренина», «хоть пруд пруди», и что царизм здесь совершенно не при чем! В донесении же это преподносится как выпад против социализма и критика великого писателя! Выходит, что ты рассматривал творчество Толстого не как борьбу против буржуазно-помещичьего строя, а как отражение в его мыслях и чувствах жизни русских людей и обстановки того времени, которые писатель пытался образно осмыслить! Получается, что ты не только талантливый, но действительно умный человек, который уже в школьные годы пытался самостоятельно рассуждать!
Почти целый час рассказывал Скуратовский о донесениях, написанных в свое время на Ивана, приводя цитаты из разложенных перед ним листков. Слушая его, Зайцев вспоминал о своих разговорах и мысленно пытался представить себе образы доносчиков. Когда же оперуполномоченный замолчал, Иван почувствовал как-будто на него со всех сторон смотрят чьи-то глаза, пристальные, внимательные, которые, казалось, ощупывают все его существо и пронизывают его насквозь!
— Вот так штука! — думал он. — Неужели все мои товарищи, с кем я когда-либо делился своими мыслями, на меня доносили? Даже на заводе, где я совсем ни с кем не говорил о политике! Хотя, впрочем, судя по цитатам из моего «дела», что-то подобное было…Да разве все запомнишь?
— Я, конечно, понимаю твое огорчение, — промолвил после паузы майор, — но советую не принимать все это слишком близко к сердцу. У нас, советских людей, нет и не может быть друзей! Конечно, бывают преданные и надежные люди. Но это следует рассматривать только как исключение! Поэтому лучше не рисковать! Не нужно доверяться друзьям! Если, конечно, не хочешь, чтобы на тебя завели «личное дело»!
— Значит, вот почему меня не принимали в институт? Так, Владимир Андреевич?
— Судя по всему, так. Товарищи неплохо тебе в этом помогли!
— И что же дальше?
— А дальше мы уничтожим всю эту писанину и можешь быть спокоен: для тебя будет открыта дорога в жизнь!
— Но чем я заслужил подобное доверие? — удивился Зайцев.
— Ну, прежде всего, тем, что сам, добровольно согласился сотрудничать с нами! — улыбнулся Скуратовский. — И сотрудничать так плодотворно! — Он похлопал по папке. — А потом, у нас есть еще ряд соображений на твой счет, но к этому мы вернемся в другой раз…
Иван задумался: — Что еще за «соображения»? Какие там у них на мой счет планы?
— Говоришь, у вас на складе можно иногда добыть консервы? — спросил вдруг неожиданно оперуполномоченный.
— Да как вам сказать, — замялся Зайцев. — Если банки две-три…Да и то только в том случае, если их даст прапорщик Наперов.
— Мне бы баночек пятьдесят мясной тушенки, — пробормотал майор. — Тут нужно провернуть одно дело…
— А вы поговорите с Наперовым, — посоветовал Зайцев.
— А может ты сам у него спросишь? Мол, беседовал с тобой Скуратовский и просил об этом…
— Да вы что?! Наперов тогда с ума сойдет!
