– Да, так. Это вышло для меня тогда чем-то особенным. Тогда – для меня далекого от музыки. То есть человека недалекого и невежды, как говорит мой папа. Короче, до меня дошло.
Биче усмехнулась:
– Твой папа, несомненно, прав. И почему ты мне нравишься? Ладно, и что до тебя, невежды, тогда дошло?
– Что есть музыка как явление, сама по себе. Что это выше меня. Но она меня не принижает, а зовет к себе. Как-то я это почувствовал. А как – сам не знаю. Моцарт, Джузеппе за клавесином… Не знаю, как объяснить, в общем. Музыка, да. Я еще подумал тогда: такую музыку играть бы по утрам и чтобы так начинался день.
– Джузи, так уважь проснувшегося человека, будь любезен! – улыбаясь, попросила Биче.
И опять, как тогда в Леньяго, в музейной комнате старика Антонио, опять полились звуки – веселые, будто щекочущие, будто детская шалость, радость, и всё. Да-да, такую музыку играть бы по утрам. Чтобы, проснувшись, слышать это самое клавесинное аллегро юного Моцарта, и чтобы так начинался день, и чтобы так было всю жизнь, и тогда ничего плохого или страшного никогда не случится, никогда…
За ужином, когда ели в общей тишине, как тут принято, Петр вдруг хлопнул себя по лбу, сделав вид, что вдруг вспомнил что-то важное:
– О, как это я забыл! А мой сюрприз? Биче, дорогая, где мой конверт?
– Да вон он, тебя дожидается! – Она кивнула на шкафчик напротив обеденного стола. – За стеклом, видишь?
Петр встал, принес, опять уселся и торжественно заговорил, вскрывая конверт:
– Так, и что тут у нас? У нас тут… – И вытянул яркие цветные бумажки. – Это что, Джино и Джузи? Ну-ка, глядите!
Джино зашелся от радости:
– Мама, мама, это же билеты на футбол! Я так мечтал, мама! А ты… О, синьор! То есть Петя! Петя, спасибо! Это мне, мой билет? На когда? Мама!
Петр не понял, при чем тут мама. Но она тут же объяснила:
– Я считаю, ему еще рано ходить на матчи. Маленький. И с кем, ведь не один же! А я не болельщица, поэтому…
– Поэтому он идет со мной, завтра, – спокойно сказал Петр. – Это решено. Мы мужчины, а нормальные мужчины ходят на футбол и в Милане болеют за «Милан». Правда, Джино?
– Правда, только так! – крикнул мальчик, на что Биче не могла не прореагировать:
– Джино, что за крики за столом? Ладно, мужчины, идите, отпускаю. А когда, между прочим, когда это ваше сумасшествие?
– Завтра, – повторил Петр, – завтра, на Сан-Сиро, мы играем с «Удинезе», в девятнадцать ноль-ноль, там написано. – И глянул на Джузеппе: – А ты что молчишь, Джузеппе? Не рад?
– Он не болельщик, – с сожалением ответил за него Джино. – Вот ведь дурень! И как это можно – не болеть за «Милан» и вообще не интересоваться футболом?
Джузеппе развел руками. Молча, без эмоций. Да, вот такой юноша – только музыка. Биче так и сказала:
– Он молодец, только музыка.
– И что ж тогда третий билет? – разочарованно протянул Петр. – Зачем я заказывал три? Ладно, дорогая Биче, придется тебе составить нам компанию, мне и Джино.
– Я? Никогда! Продадите с рук перед началом матча – нет проблемы.
– Мама, ну пожалуйста, пожалуйста! Пошли с нами! – запричитал Джино. – Мама, ну!
– И верно, сын прав, – кивнул Петр. – Идем вместе. Биче, мы – вместе! Всё, решено. Увидишь зрелище! Как там говорили твои древние римляне? Хлеба и зрелищ? Хлеб у тебя есть – теперь будет и зрелище.
Странно или нет, Биче неожиданно смирилась:
– Ну, может быть, может быть… Завтра Джузи сдает экзамен, прослушивание… Но это днем, а к вечеру вроде мы все свободны… Ладно, может быть.
– Ты чудо! – заключил эту эмоциональную часть их застолья Петр. – Если я бывший невежда, то ты тоже. Как это можно не любить футбол и ничего не знать о нем правда, Джино?..
Уже ближе к полуночи, когда мальчишки улеглись в своей комнате, Биче сказала:
– Ты, Петя, теперь будешь спать со мной, в моей комнате, на моей постели. Кстати, кровать у меня хорошая, широкая. Вот так я решила. Пусть народ привыкает. Мальчики уже взрослые, поймут, что и почему. То есть что мы – вместе и любим. Нечего скрываться, всё! Тем более Джино, кажется, догадывается, что ты не просто гость. А Стефания даже не удивится, что мы так решили, и виду не подаст, она разумная. Поэтому живи в своей комнате, если хочешь, но на ночь – в моей.
– Слушаюсь, ваша светлость! Или ваше преосвященство, ты у меня кто?..
Посещение Сан-Сиро произвело сильное впечатление, причем на всю троицу, ибо все они оказались там впервые. Огромная чаша почти крытого стадиона на 80 тысяч зрителей, чаша, и ты внутри ее (их места были на нижнем ярусе, почти в центре трибуны), постоянный рёв, иногда многоголосое пение, – всё это резонировало, обволакивало, но не придавливало, а наполняло некой первобытной радостью. Единение, единение, мы все – одно, мы за «Милан»!
