Два шпиона в Каракасе полностью

Иными словами, зерновые культуры и овощи, но в первую очередь кубинские советники – в области государственной безопасности, культуры, образования и здравоохранения – станут формой платы за нефть, которая поможет кубинской экономике выжить. А еще Уго воспользовался моментом, чтобы настоять на своем в споре с родителями школьников, педагогами из частных учебных заведений и католическими священниками – всеми теми, кто противился образовательной реформе по кубинской модели, то есть включению в программу средней школы идеологических дисциплин и военной подготовки. К тому же президент расширил число верных ему военных на высших министерских постах и административных должностях.

Чтобы укрепить национальную безопасность, Чавес бросил в народ очередной клич: надо создавать в каждом районе и в каждой организации боливарианские кружки. Это был его вариант легендарных Комитетов защиты революции (КЗР), которые учредил Фидель еще в самом начале своего долгого правления: “Объединимся под знаменем антиимпериалистической революции и приготовимся остановить лавину атак на всех фронтах, приготовимся дать отпор наступающей контрреволюции, чтобы сокрушить ее”.

И сторонники Чавеса действительно стали объединяться, да, объединяться, поскольку, к разочарованию оппозиционеров и хиляков, как называл их президент, народ до безумия любил своего лидера. И начинал любить еще сильнее, как только Уго давал народу почувствовать себя реальной частью нынешнего правительства и когда высказывал правду в лицо олигархам, которые, по его словам, годами разрушали страну: – Не обманывайте себя, олигархи! Не просчитайтесь, олигархи! Не ошибитесь! Берегитесь! Это я вам говорю. И предупреждаю от лица всего нашего народа, если вам недостает своего ума, чтобы понять: сейчас вы сами будите спящую рядом силу, сами помогаете народной силе взрасти и окрепнуть, как и несокрушимой воле народа любым способом защитить нашу революцию.

От гнева Чавеса трудно спастись даже министрам. Он приказывает министру финансов Вилли Гарсиа поднять в стране заработную плату, увеличить субсидии и осуществить другие экономические меры, хотя для всего этого, как уверяет Вилли, в казне нет средств. Встревоженный Гарсиа пытается убедить президента, что сейчас не время для таких решений, однако Чавес резко обрывает его:

– Министр Гарсиа, мы с вами находимся на правительственном совещании, а не на научном семинаре. Вы собрались здесь, чтобы принимать решения и исполнять мои приказы, а не для того, чтобы вести дискуссии. Понятно я говорю? Это мой вам приказ.

Побагровевший Вилли Гарсиа утыкается носом в лежащие перед ним бумаги и совсем тихо произносит:

– Да, сеньор президент. Будет исполнено.

Тем временем в крупнейших городах страны, на улицах и в частных домах силы национальной безопасности истово выискивают и отлавливают недовольных. А между тем коррупция растет по мере того, как становится все более очевидным: правительство закрывает глаза на то, что “свои люди” – родственники, друзья и сторонники Чавеса – внезапно и необъяснимым образом богатеют.

Уго, хоть и успел объявить себя человеком, готовым к диалогу, теперь и не думает искать каких-то соглашений ни с теми, кого он называет олигархами, ни с объявившими забастовку нефтяниками, ни с транспортниками, учителями или профсоюзными деятелями, церковью, работниками СМИ и большим числом обычных граждан, которым не нравятся его реформы.

Создается впечатление, будто он ослеп и не видит, что происходит вокруг, во всяком случае, по телевизору он рапортует: – В нынешнем декабре мы повсюду наблюдаем лишь волны положительных эмоций, и эти волны настолько сильны, что заглушают любые противоположные чувства.

Да, Чавес не видит – или не желает видеть – причин, порождающих эти самые противоположные чувства.

“Народ голодает, потому что в стране не хватает продуктов питания, – нудят с экранов недовольные. – А продуктов питания нет, потому что нет транспорта. А транспорта нет, потому что нет бензина. А бензина нет, потому что в стране нефтяной кризис. А кризис наступил, потому что вы, президент, не хотите ничего видеть и слышать”.

В тот день улицы в центре Каракаса превратились в бурлящий котел. Страна была парализована, и, если судить по крикам, летевшим из толпы, люди разделились на несколько враждующих лагерей. Протестные акции растянулись на несколько часов, и Чавес в конце концов отдал приказ навести на улицах порядок, в результате многотысячный марш был жестоко разогнан полицейским спецназом и солдатами.

– Какой день! – уже на следующее утро с гордостью воскликнул президент. – Протестовать вздумали, забастовки устраивать – вот и получили! Олигархи, профсоюзники, бандиты, хиляки! Будете продолжать в том же духе – увидите, чем это для вас для всех кончится. Ни черта у вас не выйдет! – Уго зло засмеялся, глядя в камеру. – Решили требовать моей отставки? Ладно, я уйду, обещаю, что уйду. Только не сейчас, не в две тысячи втором году, а в две тысячи двадцать первом! – И Чавес опять громко расхохотался.