Я была уверена, что меня не пустят к девушке, которую на самом деле звали не Маша и не Настя, а Оля, так же, как меня. И меня это как-то неприятно поразило.
К Оле меня неожиданно пустили. Оказалось, что меня знала женщина в приемном покое, я тоже не сразу, но смутно помнила ее лицо. Она приходила ко мне два или три раза, у нее пропал муж и после двух месяцев бесполезных поисков обнаружился в соседнем районе, без документов, денег, почти без одежды, избитый и ничего не помнивший о том, что было, – ну вроде как. И мы с ней пытались понять, как же ей быть дальше, потому что она-то подозревала, что никто его не увел в рабство, не опоил и не ограбил. А что он просто уехал к своей старой зазнобе, там пил-гулял и догулялся вот до такого состояния. Она вся извелась, потому что он, с одной стороны, нашелся, а с другой, был виноват и к тому же требовал жалости и внимания, но она ему совсем не верила, потому что не верила еще до исчезновения.
Я очень хотела посоветовать ей расстаться с мужем, дрянным, слабым мужичонкой, но не решалась этого сделать. Мне казалось, что она привыкла жить в постоянной борьбе с характером и дурной природой мужа, дети, родившиеся рано, выросли и уехали в Москву, и, лиши ее этой привычной борьбы, она останется в пустоте. Она привыкла его воспитывать, исправлять, радоваться своим маленьким успехам – три месяца не курил, два не пил, полгода не ходил в букмекерскую контору просаживать деньги на ставках. Когда она рассказывала об этом, щеки ее розовели, спина выпрямлялась – а не наоборот. То есть она от борьбы не устала, она этой борьбой жила. Она его простила и стала бороться дальше. Даже сейчас она успела сказать мне, что муж пьет по-черному, и она не знает, что делать, но уже кое-что придумала.
Оля лежала в палате реанимации, куда пускают и родственников с трудом, только в самом крайнем случае, но меня, как психолога, пустили. Она была в сознании, дышала сама, рядом стояла капельница. В палате, кроме нее, было еще четыре или пять человек, мужчины и женщины вместе, все, как и положено в реанимации, абсолютно голые, кто-то прикрыт простынкой, кто-то нет.
Мужчина, лежащий рядом с Олей, стучал рукой о кровать, говорить он не мог (у него в горле была дыхательная трубка) и только стучал и стучал. Санитарка или медсестра, которая привела меня, шикнула на него:
– Серёнь! Ну харэ уже! Стучишь и стучишь! Нервов нету на тебя!
Мужчина застучал изо всей силы.
– Может, ему что-то надо? – повернулась я к медсестре.
– Ну, спроси его, чего ему надо! Кто ж знает, чего он хочет! Уйти, наверное.
– Плохо, можно попить, плохо… – прошелестела женщина с другой койки.
– А кому ж сейчас хорошо? Мне хорошо?
– Дать ей воды?
– Ну дай, вон налей из-под крана. Добрые все, одна Лена злая… – Медсестра обернулась к женщине. – Тебе можно воды-то? Что сказал врач? Или капельницу привезти?
– Можно…
– Ну, давай, налей, – махнула мне медсестра, – чашка вон там стоит.
– А… – немного растерялась я, – чья это чашка?
– Чашка-то? А кто ж ее знает? Я вот тоже не знаю, чья я. А ты говоришь – чашка…
Жалко, Эварса не пустили. Вот он бы сейчас порадовался – такая колоритная картинка российской жизни. Записал бы себе – и словечек, и ситуации – для будущей книги. Все равно бы ничего не понял, разве поймешь русского человека с полпинка? Но ярких деталей набрался бы.
Мне врач успела сказать, что маму Оли в палату реанимации не пустили. Я видела в коридоре около отделения женщину, которая, похоже, сидела уже очень давно – судя по усталости позы, обреченности на лице. Еще врач предупредила, чтобы я была в палате недолго и по возможности уговорила Олю что-то сказать. Врач считала, что девушка говорить может, но просто не хочет. Она вышла из окна второго, довольно высокого этажа, и по счастью даже ничего себе не сломала. Ей сделали рентген, поставили капельницу, но она не реагировала на врачей никак, хотя по физическому состоянию должна была.
– Оля…
Я видела, как у девушки слегка дрогнули ресницы. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Я к ужасу своему поняла, что не подготовилась. И с ходу не знаю, что сказать. Я, достаточно опытный психолог, не знаю, что сказать девушке, которую мама когда-то назвала так же, как моя – меня. Жесткое, холодноватое полное имя Ольга и мягкое, легонькое Оля, застревающее на языке говорящего, остающееся там – то ли произнесли, то ли нет, ойкнули, хлюпнули или побаловались просто…
– Привет, Оля… Это Ольга Андреевна… Ты меня слышишь?
