– Чувство не разное, – Эварс подмигнул мне. – Через немецкий язык это хорошо слышать, немецкий ближе, он меньше м-м-м… идти в разные стороны, так?
– Разошлись, – подсказала я.
– Да! Меньше разошлись! Любовь – Liebe – love. Теперь слышишь?
– Теперь слышу…
Слышу и то, что он называет меня на «ты». Моя бабушка всех называла на «ты», не потому что была такой уж простой женщиной, она часто говорила – в Швеции даже короля называют на «ты», потому что люди все чувствуют свое родство. У нас страна гораздо больше, чем Швеция, и вообще – где мы, а где шведы, всё другое, но мы же все дальние родственники. Права ли была бабушка, чьи близкие родственники потерялись во время войны, не знаю. Мне иногда трудно перейти с человеком на «ты», с Эварсом это произошло само собой. Иностранец, не так чувствует наш язык. В его родном языке все зовут друг друга на «вы», даже мать своего младенца. Так далеко люди друг от друга, так глубоко и прочно сидят в своем коконе.
Иногда очень нужно посмотреть на привычное глазами чужака, которого восхищает и неожиданно смешит или пугает наше обычное, останавливает то, что я даже не замечу.
Мы шли с Эварсом по городу, и я смотрела на всё его глазами. Старые вывески с советскими буквами – когда-то центральный универмаг, от слова «центральный» осталось «тра…ны», и Эварс прочитал это как «штаны», новехонькая церковь с тяжелыми формами, неправильно вытянутыми ярко-голубыми куполами и рядом – старая без крестов, которые когда-то сняли, а поставить обратно не собрались, наша знаменитая голубятня с белыми мохнатыми голубями, которую оставили, не стали разрушать, спрямляя трамвайные пути, – хозяин голубятни стоял в полном смысле насмерть, точнее лежал на проезжей части. И его почему-то не забрали в кутузку и не оштрафовали, а пожалели. И, конечно, наша местная достопримечательность, про которую только ленивый не писал в Сети – большой бюст Ленина с отбитой наполовину головой, которую перетащили уже в четвертый раз – из двора университета в парк, потом в другой, потом зачем-то на старую автобусную базу и вот теперь – просто бросили на пустыре. Там когда-то один успешный человек начал строить себе большой дом в стиле московского барокко, больше у него похожий на стиль марокканских доджей, но, не достроив, сначала сел, потом, вернувшись, взял закопанные деньги (так считают у нас в городе) и уехал куда подальше.
Все наши блогеры и неблогеры уже сто раз сфотографировались с несчастным бюстом Ленина, телевидение показывало его, по-разному трактуя плачевное состояние скульптуры, но она так и кочует с места на место, привлекая все новых и новых энтузиастов, в основном юных, которые на потеху будущим зрителям ковыряют ей нос, запихивают в разбитую голову сор, рисуют на ней свастики, другие знаки, менее наполненные сакральным смыслом, смешные и ужасные рожицы, карябают свои имена и загадочные письмена, не имеющие рационального объяснения, в стиле граффити. Скульптура постепенно стала настоящим арт-объектом, коллективным творением отсутствующего разума.
– Это странно… Вы, русские, всегда отказываетесь от всё ваше прошлое…
– Да. «До основанья, а затем…»
– Что?
– Ничего.
Никогда мне не станет настоящим другом человек, который не знает нашего культурного кода. Как ему это объяснить? А собственно, почему я решила, что мы должны стать друзьями? Я с подозрением взглянула на Эварса, который увлеченно фотографировал несчастную скульптуру вождя с огромной пробоиной в голове. Чем он мне вдруг так понравился? А как он может не понравиться? Я постучала себя по щекам. Нервный день, не могу собраться. Шарахает, мысли толкутся, наступают друг другу на ноги. Да, у моих мыслей есть ноги, они могут разбежаться в разные стороны, и тогда в моей голове не останется ничего, кроме одного имени, которое я не хочу больше никогда произносить.
– Пойдемте, пожалуйста. – Я слегка потянула своего неожиданного товарища за рукав куртки. Приятный материал. На вид – обыкновенная плащовка, а по ощущению – как тонкая замша. – Вы хотите забраться на колокольню?
