Я уже сама не хотела идти пешком до колокольни, и ехать не хотела, и вообще как-то расхотела смотреть на город глазами иностранца. Почему у нас столько убожества? Нищета, облезлые стены, рухнувшие крыши и провалившиеся лестницы, вросшие в землю дореволюционные домики, пережившие две мировые войны и не пережившие первые двадцать лет нового тысячелетия. Хозяева бегут, бегут, за счастьем, за лучшей жизнью, за комфортом в большие города, в основном – в один и тот же город, равнодушно принимающий и так же равнодушно пережевывающий людей разных мастей, религий, убеждений. Хозяева уезжают, и дома очень быстро ветшают, самоуничтожаются, без человеческого духа и тепла. Зачем всё это видеть иностранцу? Зачем мне с ним говорить на эти темы? А если мне больше не с кем об этом поговорить? Раньше мы обо всем говорили с Сашей, и всегда находили общий язык. Мы так редко спорили с Сашей… А если и спорили, то о чем-то далеком, что не касалось меня лично, моей души. Почему я об этом думаю? Я только что видела Сашу, впервые за столько времени. И, кажется, должна была что-то понять. Что-то, чего никак не могла понять раньше. Разве он сделал шаг мне навстречу? Настоящий, внятный шаг, который не спутаешь ни с чем? Писать «я скучаю» – легко. А сказать что-то внятное в лицо – трудно или… невозможно. Скучаешь – можно встретиться и вернуться к прежней жизни. И уже не так скучать.
Я остановила себя саму, тем более, что Эварс что-то меня спрашивал, а я не могла взять в толк, чего же он хочет.
– Олга… Я купил одну удивительную вещь… Не понимаю, как ее открыть.
– А что это?
– Ммм… Я думал, что это… сейчас… – Эварс посмотрел в телефон. – Само-вар! Да-да, самовар. Забыл слово. Сам варит! И туда надо налить воду, чтобы пить чай.
Так мило не смягчает согласные – «пит», «налит»… Всё не так, и всё так мило. Он заметил мою улыбку:
– Что? Неправильно говорю?
– Нет-нет, всё отлично, продолжайте! Продолжай…
– Я купил чай. Но не могу открыть самовар. Где налить воду? Можете зайти ко мне, посмотреть? Возможно, это какая-то русская тайна…
– Лучше сказать «секрет». Может, он не открывается? Просто сувенир? И не русский, а китайский? У нас в основном всё китайское продается. Где вы его купили?
– В центре города, в особый магазин. В особом магазине. Да, так?
– Да. Он старинный?
– Не уверен. Точнее, надеюсь, что старинный.
– Магазин на первом этаже в зеленом доме?
Эварс протянул мне фотографию магазина.
– Здесь!
Это тот магазин, где я однажды увидела кастрюльку, которая пропала у нас в детстве. Кастрюльке было много лет, снизу на дне было написано какое-то слово, которое никто не мог разобрать, ручки у нее были сделаны в виде переплетающихся змеек, на крышке сверху сидел человечек в островерхой зеленой шляпе. Бабушка в ней никогда не готовила, фарфоровая кастрюлька стояла в буфете, несколько раз в году на праздники ее доставали, и бабушка укладывала туда теплые пирожки или кабачки, жаренные кружочками, и ставила на стол. Мы с Маришей всегда загадывали – на кого из нас первую посмотрит человечек на крышке, той и будет счастье. Какое именно счастье ожидало нас, мы не уточняли, но споров всегда было много, потому что нельзя было поворачивать кастрюльку к себе и тем более подкручивать крышку, чтобы тебе повезло больше.
Когда кастрюлька пропала, бабушка переживала, рассказала нам, сколько, оказывается, приключений и передряг пережила эта кастрюлька. Бабушка говорила, что ее сделали в девятнадцатом веке, она, как и еще несколько вещей в нашем доме, принадлежали прабабушке, дочке «красного священника», перешедшего на сторону советской власти и убитого за этого кулаками.
Я так жалею теперь, что невнимательно слушала бабушкины рассказы. Мне это казалось чем-то неважным, скучным, никому теперь не нужным. Все интересное – здесь и впереди, зачем копаться в темном, страшном, далеком прошлом? Наверное, я была не очень умным ребенком. Как бы мне теперь было интересно поговорить с бабушкой, узнать как можно больше о своих предках, понять, почему я такая, почему Мариша совсем другая, на кого мы похожи, чей бессмертный дух живет в нас и не дает покоя.
Кастрюлька пропала при странных обстоятельствах – просто однажды перед майскими праздниками бабушка всплеснула руками и стала перерывать весь буфет, а потом и все остальные полки. Пропала, как будто ее и не было. В апреле и марте к нам никто чужой вроде бы не заходил, а до этого бабушка перемывала все в буфете, и кастрюлька была на месте.
