Ресницы ее дрогнули опять. Слышит, конечно. Но будет ли говорить? Спросить ее, зачем она это сделала? И так понятно. От отчаяния и нахлынувшей пустоты, в которой она утонула. Сказать, что жизнь прекрасна? Она мне не поверит. Что жизнь и без того коротка? Какая ей разница – она не хочет жить, ей жизнь эта не нужна больше. Взяла и вышла в окно – хотела уйти туда, где ничего уже не больно. Не получилось, осталась пока здесь – мучиться, стесняться своих щек, носа, ног, всего, что не пригодилось тому, кто обманул, кто не любил, а был рядом, пользовался – Олиным телом, Олиной душой, Олиной огромной любовью. Осталась – сожалеть об ошибках, думать, в чем была неправа, почему так вышло, вспоминать, вспоминать…
– Оля… В коридоре сидит твоя мама, ее к тебе не пускают.
Я не надеялась на ответ, осторожно погладила девушку по руке. Детская еще ручка, с коротко остриженными ногтями, царапками от кота, кривым паучьим мизинчиком и безымянным пальчиком на правой руке – много училась, писала на клавиатуре, я вижу часто такие руки у очень молодых. Как, наверное, разрывается сердце у ее матери… Я еще постояла рядом и хотела уйти. И увидела, что губы девушки слегка разомкнулись. Я замерла. Почти не открывая губ, Оля проговорила:
– У меня больше ничего нет.
– У тебя есть жизнь.
– Моя жизнь – это он. Он меня обманул. Он ушел. Я не хочу без него жить. Не могу.
Она говорила еле слышно и совсем невнятно, мне пришлось наклониться ниже, и все равно часть слов я не понимала – догадывалась. Я очень надеялась, что Оля когда-нибудь сможет говорить четче и что неудачный во всех отношениях прыжок из окна не сделал ее инвалидом. Врач сказала, что девушка скорей всего сильно ударилась головой, и это может проявиться позже.
– Заговорила? – Только что зашедшая в палату врач, проверяющая состояние остальных больных, обернулась на Олю. – Ну вот и хорошо. Переведем ее завтра в обычную палату.
– Я все равно умру, – сказала Оля уже громче и достаточно четко.
– Тогда перевезем в психиатрическую больницу, – вздохнула врач. – Мне проблем не нужно. Пусть тебя там полечат – от жизни и от глупостей. Как раз филиал отремонтировали, там раньше курятник был, а теперь еще одиннадцать коек поставили. Психов все больше становится. Людей меньше, а психов больше.
Я вышла из палаты, Олиной матери на ее месте не было, и я малодушно порадовалась. Я решила, что просто обязана позвонить ей и постараться им чем-то помочь.
– Олга! – Эварс, оказывается, никуда не ушел и поджидал меня во дворе больницы.
Не ушел и… хорошо! Мне не хотелось сейчас оставаться наедине со своими мыслями, горькими сожалениями, сомнениями. Приятный человек, вежливый, интеллигентный, симпатичный, ищущий. Чего-то хочет, приехал в нашу страну, пытается понять нас и наш язык. Почему он мне сначала так не понравился? Потому что рядом со мной – Саша, постоянно, ежесекундно, в прошлом, из которого я никак не уйду, и в настоящем, невидимый никому, мешающий мне жить? Потому что я, как Оля без своего неверного возлюбленного, тоже не хочу жить без Саши? Жить нормально, радоваться солнцу, небу, птицам, хорошим людям, вкусной еде, цветам, книгам? Я хочу тосковать и упрекать себя – то в том, что я встречалась с Сашей, зная, что он женат, то в том, что не стала настаивать ни на чем, довольствовалась ролью тайной любовницы, то в том, что не могу его забыть.
– Как себя чувствует эта бедная девушка?
– Плохо.
– Время лечит всё.
У него такой милый акцент, добавляющий всему, что он говорит, какого-то особого смысла. Мы вообще любим иностранцев, но особенно тех, чей родной язык – германской группы. Какая-то особая прелесть в том, как они коверкают наш язык, прокатывают «р», спотыкаются на шипящих, не смягчают согласные, не справляются с длинными словами, падежами, бесконечной игрой слов и смыслов нашего податливого и сложного языка, падкого до всех заимствований, которые он поглощает, перерабатывает, подминает под себя, заставляет жить по своим законам, хотя сам законы никакие не любит, как, собственно, и мы сами, безалаберные носители великого языка. Кто сказал, что он великий? Ну конечно, мы сами. Главное – вовремя объявить себя царем. На планете, где главный закон жизни – борьба за выживание, нельзя проморгать свой трон – займут, а тебя заставят мести пол и мыть царю ноги.
– О чем вы думаете?
– О том, как вы симпатично говорите по-русски.
– Правда? – Эварс так искренне улыбнулся. Симпатичный иностранец. Никогда не будет мне по-настоящему мил, потому что сердце мое занято. Но на самом деле невероятно симпатичный. Хорошая улыбка, открытая, глаза смотрят прямо, в них – интерес и симпатия.
Наверно, я слепа и глуха. Я выбираю не тех и не то, всегда, всю жизнь. А тех и то – отметаю.
– Вы не были еще на нашей колокольне, откуда виден весь город и окрестности?
– Колокольне… Колокол… Собор, церковь, да?
– Да. Пойдемте.
– Ты знаешь, что «церковь» и church это одно и то же слово?
– Правда? – удивилась я. – А звучат совсем по-разному.
– Много таких слов. Корова и cow, ветер и wind, Луна и Moon, даже любовь и love.
– Точно? Такие разные слова…
