Еще полчаса я пыталась выгнать Вадика по-хорошему, и у меня это, конечно, не получалось, потому что мой бывший муж не из таких, кого можно прогнать вежливыми интеллигентными словами. В пении и в предпринимательстве у него ничего не получилось, но зато со мной он всегда находил нужные слова, чтобы вызвать у меня жалость. Вот и сейчас, вместо того, чтобы просто открыть дверь и сказать «Пошел вон!», я все-таки вслушалась в его жалкие бредни, растрогалась на некоторое время, перевела ему на карточку пятнадцать тысяч рублей, чтобы он мог купить еды собаке, девятнадцатилетней дочери, страдающей неврастенией и вызванной ею перемежающейся глухотой (так, по крайней мере, сказал Вадик) и себе самому, поскольку он, слабый человек, с горя пропил всё, что у него было. При этом Вадик, сидящий передо мной, не был похож на настоящего алкоголика (в моем понимании) – он был частично выбрит, некоторое время назад посещал парикмахера, на рубашке у него были все пуговицы и пиджак, который я отлично помню, вполне еще можно было носить даже в городе, не привлекая внимание санитаров, как любит говорить моя сестра.
Вадик давил на жалость, думал, что я, как брошенная матерью дочь, хорошо пойму страдания его дочери, тоже брошенной, причем в отличие от нас с Маришей, неоднократно. Его жена, по словам Вадика (которым веры, конечно, нет), за это время успела еще два раза прийти-уйти, но сейчас – окончательно. Забеременела от какого-то пожилого кавказца (по определению Вадика) и ушла. Думаю, все это враньё. У Вадика стало принципиально меньше волос, так мало, что сначала я подумала, он их все сбрил. Он не виноват, мужчины не виноваты, что они лысеют. И принципиально больше тела. И в этом тоже не виноват. С годами съеденное и выпитое имеет тенденцию откладываться в нашем теле про запас – на случай холодов, на случай голода, просто для уюта и тепла. Одно осталось неизменным – Вадик может уговорить любого, живого, мертвого. С ним лучше согласиться, лишь бы он замолчал. Когда мы жили вместе, мне в нем нравилось не всё, но многое. Кроме того, сколько он говорил. Наверное, он неправильно выбрал профессию, ему надо было не петь, а говорить. Найти место, где нужно много говорить ни о чем. В нашем несовершенном мире таких мест хоть отбавляй.
– Ты зачем приходил? – спросила я его, когда он уже меня не слышал. Я смотрела в окно, как мой бывший муж, болтливый, толстый, лысый, неопрятный человек из прошлой жизни, отнявший у меня юность и – на время – веру в людей, бодро топает к своей машине – той же самой, только еле живой – и звонит кому-то. Наверное, голодной собаке или глухой дочери. Или оставившей его жене – просит вернуться. Я вздохнула и задвинула жалюзи. Вот почему я такая идиотка? Почему мне жалко вообще всех? Даже тех, кому я не помогаю концептуально – когда умом понимаю, что это очень плохие люди, совершали и совершают плохие поступки, обманывают, предают, и они просят помочь меня как-то выпутаться из тяжелых ситуаций, в которые загнали себя сами – и вовсе не своей добротой, а тем, что нарушали все мыслимые и немыслимые человеческие законы.
Я понимаю, почему Юлечка так испугалась Вадика. Он на самом деле был похож на совсем невменяемого человека, когда пришел. Как настоящий артист – он же когда-то учился на факультете музыкального театра – он поверил в предлагаемые обстоятельства, которых, скорей всего, нет. В свое отчаяние, в тяжелую ситуацию, в то, что он на краю. Как только я перевела ему деньги, он встал и ушел. Он заставил меня поверить в то, что ему плохо, что он страдает, что ему при этом нечем кормить зависящих от него дочку и собаку. Он просил меня вернуться – был уверен, что я не вернусь.
Почему я думаю, что он всё врет? Я не думаю – я знаю. Знаю своего бывшего мужа, который стал старше, поистаскался, но пользуется теми же приемами, что и много лет назад. Дала денег, потому что понимаю – просто так человек просить денег не придет. Жизнь у Вадика не задалась, скорей всего, часть из того, что он рассказал, правда. Жена, возможно, и правда сбежала, она же сбегает от него время от времени. Деньги могла с собой и прихватить. Когда я пришла к Вадику в двадцать три года, он тоже сидел с пятилетней дочкой без денег. Я очень надеюсь, что девочка не потеряла слух, что Вадик наверняка всё по обыкновению приукрасил. Тогда мне стало очень жалко девочку. Я понимала, что в пять лет невозможно понять и принять, что мама тебя бросила. Я это не поняла и не приняла в восемнадцать, когда многие уже легко обходятся без родителей.
Мне немного мешает душа, особенно в работе с моими посетителями. Жалко того, кого не надо жалеть, страшно за кого-то, стыдно, если не могу помочь. Душа вообще часто мешает думать, трезво оценивать ситуацию, расставлять приоритеты, отказываться от того, что стало лишним, что тяжело тащить, что не дает спокойно спать.
– Олья! – веселый Эварс появился на экране моего телефона. Я почему-то очень не люблю видеозвонки, но когда звонит Эварс, у меня в любом случае улучшается настроение. – Я хочу поехать… момент… забыл слово… тьюрма!
