– Что? – Я думала, что все-таки ослышалась. – В тюрьму?
– Да! Я еще не видел российская тьюрма!
– Зачем тебе это? Нет, тебя не пустят внутрь.
– Ну… Хочу посмотреть, как вид…
– Как выглядит, я поняла. А зачем?
– Я обещал отец.
– Понятно, хорошо.
Даже такая странная поездка, но с Эварсом, должна доставить мне удовольствие. Ведь рядом будет мой самый близкий человек, самый лучший, самый нужный. Человек, с которым я избавилась от чувства вины, от чувства ненужности, от ощущения, что я хуже, чем кто-то. И это не главное, как ни странно. Главное, что из всех мужчин, встреченных мною за жизнь – а их было всего двое, Эварс третий – это на самом деле мой человек. Нет нужных слов, чтобы объяснить даже самой себе – почему это так.
Чтобы посмотреть тюрьму, нужно было поехать в соседнюю республику, ту, где живет моя сестра. Не могу сказать, что перспектива ехать по глухим дорогам в той части республики, которую обычно все стараются обходить стороной, меня очень радовала. Я надеялась, что Эварс довольствуется прогулкой по столице республики, милому малолюдному городу с яркой архитектурой разного времени, в том числе новой. Но мы прошлись по центру города, по широким улицам, вполне себе по-европейски хорошо почищенным от чернеющих остатков снега, выпили кофе с вкусными пирожными в ресторанчике на высоком берегу мелкой речки, пересекающей город, и все-таки поехали в исправительное учреждение. Эварс, оказывается, с помощью «друзей», живущих в этой республике, получил разрешение прохода вовнутрь. Я поняла, что я хорошо знаю этих «друзей», но особенно ничего расспрашивать не стала. Главное, что мы вместе, рядом, что нам легко и интересно разговаривать обо всем.
Унылое, тяжелое место, где была расположена одна из республиканских колоний особого режима, не спасала даже прекрасная природа – леса, поля, просторы, еще заснеженные, и ясное небо. Здесь, за городом, еще совсем зима, и как будто не собирается никуда уходить.
Я категорически отказалась идти вместе с ним, хотя на меня волшебным образом тоже оказался выписан пропуск. Пока Эварс ходил на экскурсию (а как иначе назовешь эту мало увеселительную прогулку?), я перепарковалась подальше от входа, на самом краю стоянки, вроде у тюрьмы, а вроде и нет. И стала ходить вокруг машины, протаптывая себе в чистом снегу тропинку. Место страшноватое, хотя понятно, что бояться особенно нечего. Страшно от мыслей. От сознания, что за забором с колючей проволокой находятся триста человек, на счету которых сотни загубленных душ, искалеченных жизней. Люди, которым нет прощения, люди, раз и навсегда перешагнувшие ту самую черту, которую нам рисуют родители с детства, объясняя, что до этой черты всё можно простить, за ней – ничего. Даже если тебя простит Бог, тебя не простят люди. Они поймают тебя и запрут надолго или даже навсегда, чтобы ты не смог больше никому сделать ничего плохого. Бог прощает по своим неведомым законам самых отпетых подонков, давая им возможность жить, получать удовольствие от жизни, портить единственную жизнь другим или даже отбирать ее. Поэтому людям часто приходится корректировать решения Бога.
Я отлично помню, как однажды мама объясняла нам с Маришей, когда мы были совсем маленькие, что такое тюрьма, кого могут посадить в тюрьму и за что. Мы смотрели очень интересный фильм, который мама почему-то резко выключила, и начала с нами серьезный разговор. Наверное, мама испугалась, что в наши детские души попадет какое-то иное, неправильное знание, что мы поймем, что бандиты могут быть симпатичными, сердечными, привлекательными.
Мне так о многом хотелось бы поговорить с мамой. Почему-то с некоторых пор мне стало казаться, что наш разговор очень реален. Что то, что мешает нашей встрече, совсем не так страшно. Что мы примем, я, по крайней мере, приму любую правду. Что мама просто увлекалась кем-то и уехала, а потом ей стало стыдно. Что мама не сделала что-то противозаконное. Я уверена, что мама не сделала ничего такого, за что я бы не смогла с ней общаться. Я видела ее лицо – хорошее лицо порядочного человека, которому нечего бояться. И ее никто не ищет. Если бы она была преступницей, ее бы искали. К нам никто никогда не приходил и не спрашивал – где наша мать.
В том месте, куда привез меня Эварс, подобные мысли пришли в голову сами собой. Я сто раз начинала думать что-то подобное, и сто раз сама себя останавливала. Я помню, как мама провожала меня в больницу. Она была немного нездорова сама, и очень волновалась обо мне. Что такого могла сделать мама, чтобы вдруг взять и сбежать? Или она готовила свой побег, меня увезли в больницу, а она уже имела визу, билет и уехала? Все как-то не сходится. Мы много раз говорили с Маришей об этом. Мариша очень не любит начинать «расследование», как она говорит. Она считает, что это бесполезно, и правды мы никогда не узнаем. А мне было бы проще жить, если бы я знала правду.
Здесь, около колонии пожизненного содержания, мне вдруг пришло в голову – а если мое настойчивое желание узнать правду однажды приведет нашу маму в тюрьму?
