— Не говори так! — девушка с громким щелчком закрыла рояль, тихо страдая каждый раз, когда он напоминает ей о времени. — У нас ещё многое впереди. Мы успеем ещё кучу концертов вместе отыграть. Вот увидишь, скоро я стану такой же популярной, как ты! И потом мы вместе поедем в Англию. Ты познакомишь меня со своими родителями, купим большой- пребольшой дом на берегу океана. Мы поженимся, я рожу тебе дочку. Если хочешь, то могу и сына, и будем…
— Хватит лгать самой себе, Карен!
Как же она сейчас нуждалась в этих «Всё будет хорошо, правда». Дисфория окутала сначала разум, потом тело и, наконец, добралась до души. Мечты дразнили их обреченную судьбу над словом «вместе». Их всегда пугала разлука, но ни один не показывал свой страх, ведь каждый должен подавать достойный пример друг другу. Пример быть сильным. Пример уступать и смириться.
— Хорошо, — подавленно прошептала Батлер. Интонация этого ответа не уступала интонации слов «Вчера моя кошка сдохла». — Только одно произведение, ведь так?
— Так. — Ричард не знал, радоваться ему или печалиться на согласие. — Я давно хотел с тобой сыграть Шопена. Этюд, op.25 №7 обработка А. Глазунова для виолончели и фортепиано — парень включил на своем айфоне короткую аудиозапись этого произведения, с наслаждением демонстрируя пьесу.
Акцент скорей идёт на виолончель, чем на фортепиано. Но, по правде говоря, Карен никогда ещё не слышала эту мелодию Шопена в обработке для виолончели. Сочетание лёгкости фортепиано и тяжести виолончели невообразима. Эта мелодия напоминает их мимолетную историю. Такую же романтичную, безрассудную и трагичную. Студентку зацепила эта версия произведения.
— Грустно, — немного тихо и разбито подметила пианистка.
Мужчину подхватил смех. Пусть немного наигранный и громкий, но зато смысловой. Этот болезненный смех говорил о многом. О его душевном состоянии. Девушка рвала душу изнутри, понимая состояние любимого.
— Забавно, правда? — утихомирил свой лживый хохот виолончелист. — Прям будто про нас писали произведение.
— И правда, — усмехнулась Карен, зарываясь в волосах от ужасно-жгучей боли в областидуши и сердца. — С нас…
Их дыхание двигалось в такт музыке. Равномерное, прозрачное и обречённое. Довольно красивое произведение ласкало уши. Как в одной композиции могло крыться так много? Композитор будто знал их до каждого судорожного вздоха, до каждых мимолетной мысли, до каждой еле заметной улыбки. Батлер должна признаться, что чувствовала себя растерянно.
— Я играла это произведение на первом курсе, — она старалась смыть с себя все эти странные ощущения весёлым голоском и нудными словами. — Но здесь у фортепиано идёт другая тема. Не уверена, что смогу всё переучить за неделю.
— Нет ничего не возможного, — загадочным полушепотом сказал Ричард, закусывая мочку уха рядом сидящей девушки. У той, что заставляла сердце биться чаще. — Есть только мы и наши желания.
Эти покусывание, грубый прокуренный голос и запах выжженных сигарет заставляли Карен издать малозначительный стон, говорящий о её желании. Она проворными пальцами зарылась в горящие красным пламенем волосы Ричарда, нежно поглаживая больную глиомой голову.
— Хочу ещё раз получить второй урок, — похотливо произнесла студентка.
На самом деле это было очень тяжело для двоих. Иногда хочется уткнуться в пуховую подушку, напоминающую маленький клочок неба, и прорыдать все оставшиеся четыре месяца… Но большие мальчики и девочки не плачут. Большим мальчикам и девочкам запрещено болеть, вызывать жалость, быть слабыми и беспомощными. И что же делать пианистке, если она ещё не достигла взрослости и переросла детство? Она потерялась между этими статусами ещё два года назад, когда родители покинули её, забыв сказать важное «Ты такая уже взрослая, Карен». Если тебе никто не оповещал о взрослости твоих лет, то зачем становиться старше? Это глупо.
Девушка исполнила обещание, данное Ричарду по собственной же глупости. Она выучила эти ноты, что больше похожи на мерзких жуков, чем на восьмые, шестнадцатые и тридцать вторые, сидя двадцать пять часов в сутки за роялем. С каждой выученной страницей ранимое сердечко девушки трескалось сильнее, вызывая невыносимую боль в области груди. Эта пьеса каждый раз отбирает надежду на Happy And в их истории. Маленькие осколки от трещин в сердце упивались в лёгкие, отчего Карен с каждым вдохом умирала, хороня себя под нотными листами. И даже с таким, на первый взгляд, непонятным недугом существовало некое обезболивающие специально для Карен Батлер — запах Брауна.
Она любила запах, исходящий от Ричарда. Горький кофе, сигареты, немного ванили, мужского шампуня и ароматного одеколона, смешанного с ярко выраженным запахом никотина, вызывали эйфорию у студентки. Она готова раствориться в этом запахе, но боялась, что этот великолепный блейзер она осквернит отвратительным вкусом под названием «Карен», поэтому она была рада даже просто на мгновенье ощутить этот невероятный запах. Ей этого достаточно, правда.
