Двадцатое октября было, пожалуй, самым прекрасным днём за два месяца. Чистый воздух, смешанный с одеколоном Ричарда — любимый запах пианистки. Девушка даже представляла, как она идёт за руку с её любимым. Его ноги могли сами передвигаться, головные боли посещали редко, а болезнь — страшный сон в холодном марте. Радует только одно. Даже если это и правда страшный сон, так это будет самым любимым сном для Карен. В этом сне она повстречала дорогого человека, научилась любить музыку и его. Его…
В церкви почти никого не было. Тишина эхом отскакивала по стенам. Пианистка села рядом с креслом парня, внимательно вглядываясь в икону с тем, кто свёл их в марте и разделит их зимой.
— Спасибо. — Ричард говорил тихо, будто шептал самому Иисусу, но, к счастью, у студентки был отличный слух. — Спасибо за то, что соединил меня с Карен Батлер. Я знаю, что я не достоин её, знаю. Поэтому я оплатил её виолончелью, так? Спасибо, что обменял её на виолончель, ведь она — намного дороже. Спасибо.
По щекам девушки потекли слёзы. Она хотела заткнуть парню рот, ударить его в глаз и разрыдаться, лишь для того, чтобы тот просто заткнулся. Девушка видела его счастье, когда тот водил смычком по толстым струнам виолончели. Понимала, как музыка важна для него. Карен — ничто, по сравнению с инструментом. Ничто…
Но Карен не знала, как много она значит для Ричарда. Возможно даже больше, чем Ричард значит для Карен. Пианистка играла роль в жизни Брауна, как смычок. А без смычка виолончель не звучит…
«О Боже, я знаю, что ты меня слышишь. Я прошу тебя об одном: пожалуйста, забери мою жизнь в обмен на жизнь и виолончель Ричарда. Я молю тебя о том, чтобы он снова начал улыбаться. Пожалуйста…» — молилась она Всевышнему.
Но она знала, что такой обмен — не равен. Она знала, что её жизнь на самом деле всего лишь равна нулю и нескольким сотых, по сравнением с Ричардом. Душа девушки испачкана множеством грехов. Самый большой грех — бесчисленные попытки суицида. Наверное, именно из-за этого Бог решил наказать малышку Карен, забирая у него самое дорогое — любимого.
А знаете, что самое смешное? Карен не верит в Бога… Точнее он, возможно, есть, да. Но будь тот проклят! Ему всё равно на жалких людишек. Девушка это поняла в тот день, когда её золотая мама сказала «Бог всё видит!», только вот на самом деле Бог слепой. Его сущность отличается от нашей. Люди могут сопереживать, сочувствовать, помогать, ведь мы чувствуем боль. Бог же властвует над болью.
Батлер была готова услышать рано или поздно от врача равнодушное «Мы должны положить его в больницу», поэтому, когда это произошло, она была не сильно обеспокоенна. Наоборот. Она была счастлива, что Ричарда наконец положат в больницу, полную врачей и медсестёр, ведь никто не знает, когда придёт конец. Что, если с ним что-то случится? Что, если он умрет на глазах у слабонервной малышки Карен? Нет. Она этого не сможет вынести.
Браун не сопротивлялся. Он сослал всё на «Надо, значит надо» и спокойно поехал в серую клинику, пропитанную запахом смерти и таблеток. Вокруг были мёртвые люди, прекрасно осознававшие свой краткий срок. Лица врачей, что проходили по коридору, кричали от усталости каждодневной смерти пациента. Студентка была уверена, что им тоже тяжело. Всем было тяжело. Всё выглядело настолько жалко, что хотелось блевать от одного слова «больница».
Пианистка приходила к Ричарду часто-часто. Проводила время рядом с ним столько, сколько разрешали врачи. Пропускала занятия в университете без Брауна; питалась фастсфудом, который он когда-то запрещал; спала на кровати, где не было его, но был его запах. Запах сигарет, кофе и музыки. Музыки, который он всем дарил. Сейчас Ричард пахнет только лекарствами и трупом.
В один день ему даже разрешили выйти на улицу, представляете? А всё потому, что парень был хорошим пай-мальчиком, который принимал все лекарства и следовал указаниям лечащего врача… И у него день рождения, да. Крыша была неудивительным предложением виолон… Бывшего виолончелиста. Желание именинника — закон.
Яркое солнце путалось среди туманных облаков. Иногда Карен казалось, что все ватные облака — это просто дым от токсинов, что надышал Ричард.
Хриплое дыхание любимого, плотная ткань одеяния привычного пациента, обитающего в больничной койке и вечные подёргивания синих пальцев неким образом успокаивали девушку. Это глупо и эгоистично, но только в эти минуты она могла с облегчением сказать: «Он жив».
Озорной ветер высоты запутывал выжженные волосы мужчины. Всё как во сне, что снится каждое завтра, заставляя проснуться и прогнуться в пояснице, крича от боли, слёз и тоски. Но сейчас Батлер не плачет. Нет, что вы, она счастлива. Во сне Ричард был мёртв, но в реальности он смотрит затуманенным взором в глаза глупой пианистки, что заплыли солёными каплями слёз. Это слёзы счастья. Правда… (?)
Ей страшно.
— У тебя сегодня день рождения, а я даже не знаю, что тебе подарить…
— Давай сбежим? — это больше похож на монотонный факт, чем вопрос. — Пусть побег станет твоим подарком.
