Какая-то невысокая девушка в сером платье, по виду служанка, вошла в городские ворота и, озираясь, направилась вглубь города. В руке у неё была палка. Собаки тут же, как по команде, перестали донимать голубей и бросились в её сторону, заливаясь громким лаем. Девушка, испуганно вскрикнув, стала неловко отбиваться от них, но, кажется, особого впечатления на собак это не произвело. Они носились вокруг, стараясь ухватить её за подол платья. Надо было спасать несчастную: одна она явно не справлялась.
Я выплюнул последнюю вишнёвую косточку и стал спускаться со стены, соображая, что бы такое взять в руки, чтобы помочь девушке отбиться. Повертев головой, я не увидел поблизости ни палки, ни даже тоненькой тростиночки, а бежать искать что-то – значит дать собакам возможность основательно потрепать бедолагу. Я подобрал несколько камней и ринулся к месту схватки.
Когда вам доведётся попасть в такую передрягу, знайте, что собаки, особенно в стае, чувствуют решительность противника и не станут нападать, если поймут, что им будет дан достойный отпор. Надо только вычислить вожака и наподдать ему как следует, что я и сделал. Я выбрал самую наглую, самую злобную собаку и попытался с разбегу пнуть её под хвост. Но она с непостижимой ловкостью увернулась и отбежала в сторону, заливаясь возмущённым лаем. Кажется, вожака я определил верно, потому что стая тут же оставила девушку в покое и на безопасном расстоянии громко выражала своё негодование и разочарование. Нападать на девушку стая больше не собиралась. По крайней мере, в моём присутствии.
С победным видом я обернулся к спасённой и собирался, подбирая литовские слова, которые успел выучить за несколько дней, произнести что-нибудь подобающее случаю: например, что пока я рядом, ей ничего не грозит. Но, едва взглянув девушке в лицо, поперхнулся. Передо мной стояла она – та самая медоволосая девчонка, которую я видел в день приезда в Курск. Ошеломлённый, я застыл, не зная, что сказать.
Наверное, выглядел я совсем уж нелепо, потому что лицо её, сначала испуганное, стало растерянным, а потом рот стал растягиваться в улыбке. Негромко хихикнув, она опустила глаза, чтобы не рассмеяться надо мной в полный голос. Плечи её вздрагивали – похоже, она всё-таки смеялась, но беззвучно. А я стоял как дурак рядом и не знал, что мне делать. Наконец она справилась со смехом и сказала по-русски:
– Спасибо тебе. Всё время воюю с этими собаками. Совсем проходу не дают.
Она говорила почти чисто, но было понятно, что её родной язык – литовский. Переминаясь с ноги на ногу, она собиралась продолжить путь.
Я предложил:
– Давай я тебя провожу. А то вдруг опять собаки нападут?
Она молча кивнула, и мы пошли рядом.
– Тебя как зовут? – спросила она.
– Вьюн… То есть Василий.
– А меня Аустея.
– Красиво.
– Это у нас так богиню пчёл зовут.
Я вспомнил, что многие литовцы ещё верят в старых богов.
– А у тебя и волосы как мёд.
Она смущённо улыбнулась:
– Отец мёд для князя собирает. Он и назвал.
– А у нас в деревне был Иван, по прозвищу Перга, он тоже пчелиный мёд собирал. Видел я его как-то раз, когда его пчёлы сильно покусали, – лицо всё синее, распухшее, и не поймёшь, где заканчивается нос, а где начинается ухо.
Аустея рассмеялась:
– Отца не кусают! Вернее, кусают, но редко. Он пчелиное заветное слово знает.
– Какое ещё слово?
– Не знаю, отец говорит, что мне это совсем не надо.
– Да нет никакого слова.
– Нет, есть. Хочешь, завтра сходим, сам у него спросишь?
– Куда сходим – в лес, что ли?
Она засмеялась. Звонкий у неё смех, как серебряный колокольчик, что я видел в Рязани у Варсонофия.
– Не совсем. Отец живёт в лесу, но мёд там не собирает, а сам пчёл разводит. Это рядом, недалеко от города.
– Как – разводит? – удивился я. – Пчёлы – это что, коровы, что ли?
– Очень просто. Берёт большую колоду, выдалбливает там дупло, запускает пчёл. Когда они принесут мёд, забирает половину, а остальное им оставляет, чтобы могли сытно перезимовать.
– И получается?
– Второй год уже так держит. Так что – сходим завтра?
– Сходим.
Мы подошли наконец к княжескому терему.
– До завтра, – сказала Аустея. – Как князь пообедает, так и пойдём. Встречаемся здесь, на этом месте.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Постой, – говорю, – так ты в княжеском тереме живёшь?
– Ну да.
– Я тоже.
– А я знаю. Это ведь я вас кормлю.
– Ты?
– Ну да. Я же на княжеской кухне готовить помогаю.
– Так ты стряпуха?
– Нет ещё. Я помогаю. Что тётя Гражина говорит, то и делаю. Она у нас главная.
– А тебя отпустят?
– Гражина добрая. Она меня всегда к отцу отпускает. Ну что, завтра встречаемся здесь?
– Хорошо. Знаешь, а ты здо́рово говоришь по-нашему.
– Мы с отцом долгое время жили среди русских, неподалёку от Полоцка, вот я и научилась. И отец тоже. Мы ведь в Курске только третий год. Ну ладно, до завтра.
Она ушла, а я отправился в свою келью. Скоро ужин, и бродить по Курску мне отчего-то расхотелось. Интересно, почему она всё время говорит об отце и ни слова – о матери? А спрашивать как-то неудобно.
