– Да, но никого поймать не удалось.
– Потому что это степняки, опытные наездники, которых не так-то просто догнать. С Мамаем ты союзник, а, кроме Мамая и крымчаков, других степняков здесь просто быть не может.
Ягайло сидел задумавшись. Несомненно, все эти соображения ему уже приходили в голову и он просто хотел посмотреть, как я буду себя вести в личной беседе.
Молчание нарушил фрязин. Он подошёл ко мне, внимательно посмотрел прямо в лицо и произнёс по-русски:
– Мальшик, это ведь ты хотел украсть в Рязань мой омоньер?
Ягайло удивлённо посмотрел на меня:
– Что он говорит?
Так, спокойно, Вьюн, спокойно! Сейчас будет самое важное.
– Князь, с этим человеком мы встречались в Рязани. Он посчитал, что я хочу его обокрасть, но потом понял, что заблуждается, и отпустил. Это было в тот день, когда Рязань сожгли ордынцы.
Без сомнения, фрязин сейчас попытается выставить меня перед Ягайло как нечестного человека, которому нельзя доверять. Но храмовник просчитался. Ягайла не так-то просто сбить с толку. И мне он верил всё-таки больше.
– Мне не важно, что было в Рязани несколько лет назад. Да и было ли? Меня больше интересует, что происходит в моём княжестве и вокруг него сейчас.
– Нишего не происходить, – ответил фрязин, – никто напасть на твои земли не собирается. Я врать не буду, ты меня давно знаешь.
– Всё, что может случиться, рано или поздно случается, – наставительно сказал Ягайло. – Не думал, что придётся говорить такие простые вещи убелённому сединами человеку.
Фрязин смутился и, нахмурившись, отошёл в сторону.
– У меня твоё слово против его слова, – продолжал Ягайло. – И кому же из вас мне верить? Но у тебя в доказательство своих слов нет ничего, а то, что говорит Василий, подтверждается сообщениями дозоров, которые много раз видели вокруг Курска чужих всадников, очень похожих на лазутчиков. Один человек из рязанского посольства чуть не умер от раны после встречи с ними. Вот когда ты, Бонавентура, сможешь предоставить, помимо своих слов, хотя бы одно доказательство, тогда будет другой разговор.
На этом всё и закончилось. Я понимал, почему Ягайло больше верит мне, а не храмовнику. И это не только потому, что у меня больше доказательств. Просто сохранность своих владений значила для него больше, чем помощь Мамаю. Конечно, если бы он был убеждён, что крымчаки точно не нападут, он бы без промедления отправился с войском к ордынскому хану. Но, к счастью, мне удалось заронить в его душу сомнение, а рисковать Ягайло не хотел. Не тот сейчас случай.
Что за всадники рыскали тогда по степи, мы так и не узнали. Скорее всего, ордынские разбойники, которые не подчинялись никому и делали только то, что сами считали нужным, вроде Чипиги и его подземных жителей.
А что касается фряжского посольства, то я убедился, что храмовники – частые гости у литовцев и кровно заинтересованы в победе Мамая над Дмитрием Московским. Поэтому их сильно рассердило решение Ягайла не идти на помощь ордынцам. Видно, русские земли для них как кость в горле – не проглотишь и не выплюнешь. Остаётся только перемолоть. Но это мы ещё посмотрим.
Я вышел, чувствуя спиной сверлящий, тяжёлый взгляд Бонавентуры. Памятливый фрязин оказался. Спросить бы у него про отца, да ясно же, что ничего не ответит, а только сделает удивлённые глаза и рассмеётся в лицо.
Когда я рассказал всё дяде Мише, он сначала задумался, а потом медленно проговорил:
– У Ягайла родной брат с дружиной ушёл служить Дмитрию Московскому. Наверное, князь литовский не хочет с ним в бою встречаться. Хотя кто его знает! У князей же всё не как у людей: порой брат брата из-за трона жизни лишит, и рука не дрогнет.
Чтобы литовцы привыкли к нашим поездкам в степь, мы совершали конные прогулки ежедневно, а стреноженных лошадей держали за городскими стенами. Дядя Миша, глядя на мои частые походы к Линасу, только головой покачивал. Однажды сказал, что мне надо бы прекратить отлучки, а то время идёт, и неизвестно, в какой момент придётся бежать. Я и сам знал, что он прав, но ничего поделать с собой не мог.
Каждый раз, когда Аустея подходила ко мне и говорила: «Отец уже, наверное, заждался. Пойдём?», я кивал и, стиснув зубы, шёл за ней. Кирилл понимающе поглядывал на меня, а Юрка бормотал что-то вполголоса и ехидно похихикивал в спину. В лицо что-то сказать он не осмеливался – знал, что за такое можно и по шее получить.
В тот день, когда закончилось наше посольство, мы с Линасом сделали десять крышек для пчелиных колод. Считая те, что он сделал сам, и сделанные в другие дни, нам оставалось обновить не больше пятнадцати колод, и я рассчитывал закончить работу во время следующего посещения пчелиного городка. Мы обедали в его хижине припасами, которые Аустея захватила из города. Мёда я, кажется, наелся аж на несколько лет вперёд.
– Завтра последний раз отберу мёд, – говорил Линас, – и всё. Больше нельзя: пчёлам тоже на зиму оставить надо.
– А как же они зимуют? – поинтересовался я.
– Да прямо в колодах и зимуют. Семьи большие, сильные, им любой мороз нипочём.
