Войну можно продолжить лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича…
Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству через Главкосева, известив меня…
Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, а решение относительно внутренних дел должно избавить ее от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху.
Алексеев».[37]
На вопрос о желательности отречения ответили:
в. к. Николай Николаевич (Кавказский фронт):
генерал Брусилов (Юго-Западный фронт):
генерал Эверт (Западный фронт):
генерал Сахаров (Румынский фронт):
генерал Рузский (Северный фронт): за;
адмирал Непенин (командующий Балтийским флотом):
адмирал Колчак (командующий Черноморским флотом): от посылки телеграммы Николаю воздержался, но представления и Алексеева, и Родзянко «
Сам Алексеев — тоже
Некоторые из перечисленных, правда, подавлены горем. Они проклинают день и час, когда оказались поставленными перед такой дилеммой. Вот выдержки из телеграфного ответа в Ставку генерала Сахарова:
«Генерал-адъютант Алексеев передал мне преступный и возмутительный отзыв председателя Государственной думы о положении… Горячая любовь моя к его величеству не допускает в душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения (об отречении. —
Переходя к логике разума и учтя безвыходность положения, я, непоколебимо верный подданный его величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешними врагами является решение пойти навстречу уже высказанным условиям».[39]
Этот утренний генеральский плебисцит 15 марта 1917 года доныне повергает в ярость всевозможных советологов и кремлеведов, специализирующихся на охаивании русской революции. Особой принципиальности или последовательности авторы этого типа не обнаруживают. Когда им надобно, они противопоставляют Февральскую революцию Октябрьской, доказывая, что, в то время как Октябрьская была «запланированным путчем, вышедшим из заговора», Февральская родилась «из стихийного порыва масс к свободе и демократии». Когда же этим господам надобно, они принимаются поносить симпатичную им Февральскую революцию, именуя ее «взрывом необузданности» и «вероломной изменой долгу». Отречение же 15 марта изображают как последствие генеральского путча против царя. Николаю, говорят они, вообще не следовало ставить такое решение в зависимость от каких-либо опросов. Если же, утверждают они, своим отречением царь хотел избавить страну и армию от кровавых раздоров, ничего такого он не достиг, как раз напротив — именно с его отказа от трона развязываются в России смятение, хаос и раздор.
«Инстинктивно я был против всякого отречения. Я говорил государю, что и при отречении неминуемо такое же кровопролитие, как и при подавлении уже вспыхнувших беспорядков. Я умолял его величество не отрекаться».[40]
Николая посмертно упрекают: он-де не учел, что массовая расправа на улицах Петрограда была бы выгоднее отречения. Но эти авторы несправедливы к Николаю: видит бог, он придерживался той же позиции. Он не пожалел усилий, пытаясь с помощью Хабалова и Иванова подавить волнения и остаться на троне. Другое дело, что по причинам, от него не зависевшим, его приказы не могли быть выполнены.
Тем не менее, обращаясь к опросу 15 марта, некоторые авторы твердят: не в том дело, что царь учел ответы генералов, а в том, что Алексеев, злоупотребив доверчивостью государя, якобы сам «организовал его свержение».[41] Единогласие ответа командующих Алексеев якобы обеспечил, «предварительно обработав их по телеграфам и телефонам… запугав их угрозой, что тыл прекратит снабжение фронта… что он подорвет боеспособность армии»…[42] В результате этих действий злополучного начальника штаба Ставки (а также помогавших ему «могилевских мудрецов» Лукомского, Клембовского, Кондзеровского и адмирала Бубнова) «все командующие армиями и флотами, облеченные доверием своего державного вождя, превратились из слуг престола и отечества в пожарных исполнителей велений камергера Родзянко и не воспрепятствовали восседавшим в Таврическом дворце народным представителям… обратить уличный бунт во всероссийскую революцию».[43] Именно руководители вооруженных сил «оказались теми восемью человеками, которые, изменив военной чести и долгу присяги, поставили царя в необходимость отречься от престола».[44]
