На путях собралась толпа; завидев думцев, приветствует их возгласами «ура». Чиновники на платформе возмущаются этой «выходкой». Обернувшись к ним, генерал-лейтенант Ушаков, военный комендант Пскова, насмешливо говорит: «Пора, господа, привыкать… Настали другие времена».[56]
В царском вагоне думцев встретили В. Б. Фредерикс и К. А. Нарышкин. Несколько минут спустя вышел Николай. Он сел возле маленького четырехугольного столика у зеленой шелковой стены и жестом пригласил депутатов тоже присесть. Вошел Н. В. Рузский; как бы не замечая царя, он разворчался явно из-за случая с А. А. Мордвиновым: «Всегда происходит путаница, когда не исполняют приказаний… — бурчал он, ни к кому не обращаясь. — Ведь я же ясно приказал направить депутатов сначала ко мне. Отчего же это не сделано? Вечно не слушаются…»[57] Николай сделал вид, что не слышит. Нарышкин вынул блокнот, чтобы записывать переговоры. Воейков поставил коменданта поезда Гомзина за дверью со стороны столовой, чтобы он помешал посторонним подслушивать, а сам встал у другого входа со стороны площадки, чтобы слышать и видеть происходящее.
Николай встретил прибывших спокойно, корректно и даже как будто дружелюбно. Он спросил их о цели визита. Гучков глухо, с трудом справляясь с волнением, сказал, что он хотел бы дать советы, как вывести страну из тяжелого положения. Петроград «уже всецело в руках движения»; всякая посланная на усмирение воинская часть перейдет на сторону движения, «как только она подышит петроградским воздухом». Поэтому, заключил Гучков, «всякая борьба для вас бесполезна. Совет наш сводится к тому, что вы должны отречься от престола».
«Государь сидел, опершись слегка о шелковую стену… Он смотрел прямо перед собой, спокойно, непроницаемо. Единственное, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: „Эта длинная речь — лишняя…“»[58]
Затем Гучков заговорил снова: «Я знаю, ваше величество, что я вам предлагаю решение громадной важности… Если вы хотите несколько обдумать этот шаг, я готов уйти из вагона и подождать… Но, во всяком случае, все это должно совершиться не позднее сегодняшнего вечера». Николай ответил: «Я этот вопрос уж обдумал и решил отречься». Гучков предупредил его, что он должен будет расстаться с сыном, ибо ему «никто не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя». Николай сказал: «В 3 часа дня я принял решение отречься в пользу сына. Но теперь, подумав, пришел к заключению, что расстаться с ним не могу, и передаю престол брату Михаилу».[59]
Думцы заявляют, что хотят уехать через час-полтора; они не позднее завтрашнего утра должны быть в Петрограде, причем с актом отречения; поэтому просят немедленно приступить к оформлению. Набросок текста есть; он подготовлен Шульгиным; они не навязывают его, а лишь предлагают в качестве основы.
Николай уходит. Через час возвращается и передает думцам листок с машинописным текстом, под которым уже стоит подпись: «Николай».
Все, господа? Можно расходиться?
Нет, у думских деятелей еще кое-что есть.
Гучков просит оформить еще один экземпляр акта — не копию, а дубликат («мало ли что может случиться с нами в дороге») — и оставить его в штабе Северного фронта. Николай согласен.
Шульгин просит передвинуть обозначение времени на акте на несколько часов назад — как если бы он был подписан не после, а до приезда делегатов: «Я не хотел, чтобы когда-нибудь кто-нибудь мог сказать, что манифест был вырван…»[60] Так как это явно «совпадало с его желанием», Николай надписал «15 часов», хотя «часы показывали начало двенадцатого ночи».[61]
Еще вопрос. «Раз царь отрекся, теряет пост и глава правительства. Кто же назначит нового? Поскольку сделать это пока некому — пусть и нового премьера назначит он же, бывший царь. И государь подписал при нас указ о назначении председателем Совета министров князя Г. Е. Львова».[62]
И еще вопрос. Нужен новый верховный главнокомандующий. Кто им будет? Думать долго не приходится. Бывший царь еще раз присаживается к столику и пишет указ о назначении на эту должность Николая Николаевича.
Не совсем, правда, логично. «И верховного, и премьера он назначил уже после того, как скрепил акт о своем отречении».[63] То есть, от власти отрекся — и тут же пускает ее в ход. «Для действительности этих актов время было поставлено двумя часами раньше отречения, то есть 13 часов».[64]
В ту же ночь участники псковской встречи разъехались в разные стороны.
Думцы — в Петроград. Николай Романов — в Могилев, к месту потерянной военной службы.
С дороги, со станции Сиротино, он посылает телеграмму:
«Петроград. Его императорскому величеству Михаилу Второму.
События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом… Горячо молю бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».[65]
