Вслед за бывшими царедворцами пишут об обманутом в Пскове императоре и современные советологи. Попадает от них прежде всего Рузскому: сей угрюмый человек с высоко поднятыми острыми плечами и холодным взглядом из-под золотого пенсне оказался едва ли не первым среди «этих людей, которые поклялись отдать за него свои жизни, а теперь как будто объединились в предательстве».[45] Сколь глубока низость этого генерала, видно из того, что, когда Николай «спросил Рузского, нельзя ли было бы бросить на подавление петроградских мятежников южные войска, казаков — достаточным ответом было молчание генерала».[46]
…В час дня Рузский, сопровождаемый начальником своего штаба Даниловым и генерал-квартирмейстером Савичем, идет к Николаю в вагон и докладывает ему о результатах опроса командующих, а также мнение Алексеева и свое. Кроме того, он просит выслушать мнение пришедших с ним генералов Данилова и Савича. Эти тут же кратко высказываются в поддержку доводов Рузского.
Составляются тексты двух телеграмм о готовности к отречению, предназначенные для отправки Родзянко и Алексееву. Они гласят:
Первая:
«Председателю Государственной думы.
Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной Матушки-России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича.
Николай».[47]
Вторая:
«Наштаверх. Ставка.
Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно.
Николай».[48]
И форма заявления, и время отправки были определены не без смысла: как записал потом генерал Дубенский, сделано было так, «дабы отказ от престола совершился не под давлением думских представителей Гучкова и Шульгина», которые, как стало известно в Ставке, должны были прибыть сюда позднее.
Как только Рузский, забрав оба бланка, ушел на телеграф, к Николаю подступили взбудораженные сановники. «На мой взгляд, — заявил ему, в частности, Воейков, — никакое окончательное решение принято быть не может, пока не выслушаете находящихся в пути Гучкова и Шульгина».[49]
Николай велит Нарышкину пойти к Рузскому и забрать бланки. Рузский говорит, что у него ничего нет, отдано телеграфистам. Нарышкин уходит, но вскоре возвращается и чуть ли не берет Рузского за горло: царь требует возвратить написанное.
Покопавшись в ящике, Рузский достает бланки и отдает их Нарышкину, добавив, что текст уже ушел по проводам. Можно бланки забрать, но ничего от этого не изменится.
Нарышкин тащит Рузского на телеграф. Начальник телеграфа обещает обоим генералам, что попытается приостановить прохождение уже отправленных текстов, но надежда небольшая. Когда Нарышкин, вернувшись в салон Николая, рассказывает об этом, присутствующие в один голос восклицают: «Все кончено».
В ожидании приезда думцев Николай вызывает профессора С. П. Федорова и просит откровенного ответа на вопрос: каковы виды на здоровье Алексея в будущем? Профессор заявляет: боюсь, он проживет лет до 16, не больше. (Харкэйв почему-то приписывает Федорову ответ, что «Алексей проживет до 40 лет».[50] Призадумавшись, Николай говорит доктору, что он хотел бы остальную свою жизнь прожить в России «простым обывателем», что у него и в мыслях нет «интриговать», что он хочет «жить около Алексея и воспитывать его».[51] Федоров заметил ему, что вряд и новая власть разрешит малолетнему царю остаться вместе с отцом. Николай сказал: в таком случае, я отрекусь в пользу не Алексея, а Михаила.
Думцы приехали не в четыре-пять дня, как ожидалось, а в половине десятого вечера. Они были, собственно, частными лицами; никто, кроме Родзянко, их на эту поездку не уполномочил, никого они не представляли. А для чего поехали — видно хотя бы из того, что в пути они попытались связаться с Ивановым. Получив провод, спросили, как идут его дела — в зависимости от чего поедут дальше за отречением или с полдороги возвратятся в Петроград. Поскольку Иванову похвастать было нечем,[52] они поехали попрощаться от имени думской демократии с монархом. «Они не без оснований рассчитали, что, если Николай отречется немедленно, Михаил в качестве регента быстро приберет к рукам власть, прежний порядок будет восстановлен, и династия таким образом будет спасена».[53]
Поезд стал. «Мы вышли на площадку. Голубоватые фонари освещали рельсы. Через несколько путей стоял освещенный поезд… Мы поняли, что это императорский…
Сейчас же кто-то[54] подошел… — Государь ждет вас… И повел нас через рельсы. Значит, сейчас все это произойдет. И нельзя отвратить?
Нет, нельзя… Так надо… Нет выхода… Мы пошли, как идут люди на все самое страшное, — не совсем понимая… Иначе не пошли бы…»[55]
