В суматохе ему как-то не пришло в голову: он может отказаться от престола, но не может передать или перепоручить его кому захотел. Маневр столь сомнительный, что не пришлось бы тут же «отрекаться и следующему».[66] Что и произошло уже на следующий день.
Едва Гучков и Шульгин ступили на петроградскую мостовую, как им тотчас стало ясно, по горестному выражению сегодняшнего заокеанского летописца, что «они трудились совершенно напрасно».[67] И в самом деле: весть о попытке спасти монархию путем замены Николая Михаилом вызвала в столице бурю возмущения. Еще на вокзале, позвонив в Таврический, Шульгин услышал требование П. Н. Милюкова: акта отречения не оглашать.
«Настроение сильно ухудшилось с того времени, как вы уехали, — говорил в телефон кадетский лидер. — Текст отречения уже никого не удовлетворяет… Не делайте дальнейших шагов, могут быть большие несчастья…»[68] Но Гучков уже допустил неосторожность. С вокзала каким-то ветром занесло его в железнодорожные мастерские. Здесь на митинге он объявил рабочим об отречении Николая в пользу Михаила и о сформировании «демократического» правительства во главе с князем Львовым. «Князь!.. — закричал кто-то с трибуны. — Так вот для чего мы, товарищи, революцию делали… От князей и графов все терпели… и на́ тебе… Министром финансов, вы слышали, Терещенко… А кто такой господин Терещенко? Сахарных заводов штук десять… Земли — десятин тысяч сто… Да деньжонками — миллионов тридцать наберется…»[69] Подскочили к выходу несколько мастеровых, стали запирать двери. Запахло самосудом. «Давай сюда грамоту! — кричали со всех сторон. — В клочья ее!» Документа у Гучкова не нашли, кой-как удалось ему выбраться…
Позднее выяснилось: еще на вокзале Шульгин и Гучков незаметно сунули акт думцу Лебедеву. Тот передал его Ломоносову, профессору, депутату Думы. Ломоносов пробрался в министерство путей сообщения и там отдал документ Бубликову. Последний спрятал бумагу в куче запыленных газет на колченогой секретарской этажерке…[70]
Не успели родзянковские посланцы отдышаться после поездки в Псков, как попали в новую переделку на Миллионной, 12.
Здесь, в квартире П. П. Путятина, охраняемой офицерами Преображенского полка, в 10 часов утра открылось обсуждение вопроса: брать ли Михаилу Романову отписанную ему корону? На совещание явились: члены Временного правительства во главе с Г. Е. Львовым; председатель Думы М. В. Родзянко; депутаты В. В. Шульгин и М. А. Караулов. Мнения разделились.
Милюков и Гучков призвали Михаила не отказываться от трона.[71] Родзянко и Керенский дали ему противоположный совет. «Я не вправе скрыть от вас, — сказал ему Керенский, — каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять престол… Я не ручаюсь за жизнь вашего высочества…»[72] Против высказался и Шульгин: «Смотрите, — сказал он Михаилу, — вы не пользуетесь нужной для воцарения поддержкой даже на этом совещании».[73]
У Михаила хватило ума не слишком долго колебаться. Выйдя на 20 минут подумать, он вернулся с решением об отказе от трона. К 6 часам вечера был подписан акт, составленный В. В. Шульгиным, Н. В. Некрасовым и В. Д. Набоковым. Когда расходились, Родзянко обнял Михаила и назвал его «благороднейшим человеком». В свою очередь, разразился многословным комплиментом и Керенский: «Ваше императорское высочество, — сказал он, — я принадлежу к партии, запрещающей соприкосновение с лицами императорской крови… Но перед всеми здесь сейчас заявляю, что великого князя Михаила Александровича я глубоко уважаю и всегда буду уважать».[74]
Свое уважение к брату последнего царя задним числом афишируют и современные советологи, хотя некоторые из них за отказ от трона не прочь упрекнуть его в трусости. Другие этот упрек от него отводят: «У него было достаточно мужества, но ему не хватило темперамента, чтобы возглавить битву».[75]
Идеализация буржуазной пропагандой Михаила Романова, как «порядочного» и «лояльного» человека, ни на чем, конечно, не основана. В феврале – марте 1917 года он активно вмешался в борьбу на стороне монархической контрреволюции. Неправда, будто он появился в Петрограде только 3 (16) марта, то есть в день совещания на Миллионной. Родзянко вызвал его из Гатчины еще 27 февраля (12 марта), и с тех пор он из Петрограда не уезжал, оставаясь в центре событий и за кулисами интригуя с Хабаловым, Бьюкененом и Родзянко. Первому он в Адмиралтействе давал указания о методах вооруженной борьбы, о чем тогда же поведал ближайшим офицерам сам Хабалов. У второго он зондировал возможность поддержки Антантой мер по удушению революции, о чем впоследствии рассказал сам посол.[76] С третьим он обсуждал возможность своего провозглашения военным диктатором, о чем поведал Родзянко. В присутствии думцев Н. В. Некрасова и И. И. Дмитрюкова речь шла о том, что Михаил «должен явочным порядком принять на себя диктатуру над Петроградом, понудить старое правительство подать в отставку и в интересах спасения династии сформировать новое по своему усмотрению».[77]
