Конечно, при желании можно было найти повод для капризов. Даже для скандала — это Александра Федоровнa позволяла себе не раз. Ее истерика перед Дидковским с первых минут в Ипатьевском доме — лишь один из таких случаев. Еще эпизод из той же серии. Она заявляет Авдееву и Украинцеву, что слишком мало слуг взяли в дом. Требует, чтобы пустили в дом прибывших с тобольской второй группой. Комендатура отказывает. Как обычно, Александра Федоровна в возбуждении переходит с русского (ломаного) языка на английский, при том «обращается в сторону Боткина, который должен переводить то, что на кричит… Оказавшись между двух огней, доктор повторяет одно: Алекандра Федоровна протестует, она требует к себе председателя областного исполнительного комитета, требует передать (ее протест) в Москву».[18]
Является в качестве представителя Совета П. Л. Войков. Он готов выслушать претензии.
«Рассчитывая, по-видимому, что Войков не знает английского языка, Александра Федоровна при его появлении начала кричать, топать ногами и наступать на доктора Боткина, пятившегося от ее наступления; все ее крики были, конечно, по нашему адресу.
Тогда Войков быстро остановил ее и спокойным тоном попросил доктора Боткина передать бывшей царице, чтобы она не забывала, что она находится под арестом, и была бы в выражениях более корректна, изложила бы коротко сущность жалобы и не задерживала бы его. Он очень занятый человек и не хочет слушать ее истерические крики.
После этого доктор Боткин приступил к изложению ее жалобы. Заключалась ее жалоба в том, чтобы были возвращены все ее слуги и во всяком случае не меньше 30 человек. Если областной исполнительный комитет не удовлетворит ее просьбу, она попросит передать ее жалобу в Москву, В. И. Ленину.
Войков сказал, что слуг им не прибавят, потому что в этом нет надобности. А жалобу, если она желает, он может передать в Москву, — только пусть она изложит в письменной форме. На чем и кончился инцидент».[19]
Иногда Александра Федоровна демонстрирует нечто вроде голодовки встает из-за стола, не притронувшись к еде. Поваренок Леонид Седнев уносит на кухню ее любимые макароны, приготовленные по ее вкусу. Таким образом, она надолго, на полвека вперед, обеспечила своим западным биографам возможность рисовать трагический облик императрицы-великомученицы, которую Россия якобы «сделала козлом отпущения за все свои исторические упущения и неудачи».[20] Но даже и среди сочувствующих Александре Федоровне не все восторгаются ею. «Надо признать, что в те дни ее личных испытаний она мало что обнаружила в себе от русской императрицы. Она своим поведением скорее напоминала супругу прусского генерала, постоянно изводящую окружающих в сознании своего значения».[21]
Дочери Николая выглядели в Ипатьевском доме здоровыми и оживленными, как, впрочем, и их отец. «По виду его, — свидетельствовал бывший комендант, — никак нельзя было сказать, что он арестованный, так непринужденно весело он себя держал… Доктор Боткин говорил, что Николай Александрович вообще никогда не был таким полным, как во время своего екатеринбургского заключения».[22] Да и по другим (включая белоэмигрантские) описаниям, как и на сохранившихся екатеринбургских фотоснимках тех дней, Николай и его дочери меньше всего похожи на больных или изможденных, даже на усталых. «Царь по внешнему виду был спокоен, ежедневно выходил с детьми гулять в сад… Он по виду был здоров и не старел, седых волос у него не было, а супруга его начинала седеть и была худощава. Она в сад не выходила никогда, только на крыльцо. Иногда на крыльце сидела возле сына… Дети же вели себя обыкновенно и улыбались при встречах с караульными. Разговаривать с ними запрещалось. Неоспоримо во всяком случае то, что за время их заключения в ипатьевском доме никакого издевательства над царем и его семейством не делалось и никаких оскорблений и дерзостей не допускалось».[23]
Николай держался непринужденно, просто.
Впрочем, многим из тех, кто его наблюдал в те дни, казалось, что он, прикрываясь напускным простодушием, хитрит, присматривается, прислушивается, хочет уяснить для себя, что вокруг него происходит.[24]
Гуляя по саду, Николай увидел, как Медведев, боец охраны, рвет лопушки и складывает в кисет. Заинтересовался, подошел, стал расспрашивать: «Вы что это делаете, для чего рвете»? Тот ответил: «На курево, нет табака». — «Неужели?» — удивился, отошел что-то бормоча…[25]
Там же, в садике, прогуливаясь, однажды остановил взгляд на вооруженном караульном. Это был сысертьский рабочий Фомин: пиджак, стоптанные полуботинки, замасленная кепка. Николай подошел к нему: «Вот вы под ружьем, вроде как бы солдат, а формы воинской у вас никакой нет. Почему?» (Почти вся охрана в ипатьевском доме ходила в штатском.) Фомин ответил; «Не во что одеться. Провоевали всю одежду, нам ничего не осталось».[26]
Комендант рассказывает:
